Из искры возгорится пламя - Александр Александрович Бестужев-Марлинский

стал исключением. Но он же первый обернулся на дробный цокот копыт: цесаревич Николай, так и не спешившийся, не взятый под стражу, уходил, несся во весь опор прочь, дав коню шпоры и смяв на галопе двух лейб-гвардейцев!

– Ружье! – рявкнул Панов, протягивая руку. Не глядя принял его у ближайшего из солдат, взвел курок. Приложился.

(Теперь все зависело от случайности. Едва дошла весть о возмутившихся московцах, полковник Штюрлер приказал заряжать ружья боевыми патронами, и солдаты зашептались: мол, в кого же стрелять? Неужто – в своих? Шептались и поглядывали на поручика. А он, еще не будучи уверен, что сумеет увлечь их за собой, отвечал так, что многие, кто еще не успел заложить в ствол пулю, не сделали этого, только порохом зарядили. Тогда это казалось правильным: если что, меньше свинца полетит в ту роту, которую уже успел вывести Саша, лучший из друзей…)

Нажимая на спуск, поручик мысленно вознес молитву: только бы заряд не оказался холостым! Но так и не узнал, была ли она услышана, потому что одновременно с его выстрелом грохнуло пять-шесть разом: несколько солдат, раз уж такое дело, тоже вскинули ружья. Все ли они изрыгнули свинец, часть ли, но огромный всадник рухнул вместе со своим конем-исполином. Оба остались недвижны, тем не менее солдаты уже набегали с яростной целеустремленностью, держа штыки на укол.

Все. Решать надо наверняка: время совместного смеха прошло, первый выстрел сделан, кровь пролилась, ходу назад нет. Его и раньше не было, а вот теперь нет совсем. À la guerre comme à la guerre.

Сам Панов так и не подбежал к тому, что только что было Николаем Павловичем – мятежным цесаревичем, а может быть, законным императором. Остановился на полпути, склонился над первым из тех, кого Николай стоптал в тщетной попытке бегства.

Юный Егорушкин лежал навзничь, глаза его, синее неба, были неподвижны и широко распахнуты, лицо чисто, но на виске – кровавый пролом.

Чтобы не задрожали руки, поручик сцепил их вместе, но они все-таки задрожали, обе. Ни на какой la guerre он прежде не был – когда Бонопартия били, детские платьица носил. Эта смерть, чтоб вот так, вблизи, оказалась для него первой.

Позади него, как сплошная стена, стоял грохот выстрелов в упор, стоны и матерная брань: лейб-гвардейцы теперь уже без церемоний перемалывали кавалергардов. Впереди несколько человек, плотно сгрудившись вокруг поверженного, раз за разом поднимали и резкими движениями опускали штыки, словно пешнями лед долбили. И день был подобен ночи.

Панов все стоял, удерживая свои руки от дрожи, как дезертиров. Потом его кто-то деликатно тронул за плечо.

– Пора, вашблагородь, – пробасил фельдфебель Нефедов. – Веди нас. Куда теперь – к Сенатской, да?

– А… – поручик, наконец, совладал со своими руками. Зачем-то взглянул на небо – оно, петербуржское, было совсем не синим.

«Отчего-то не прижилось у солдат и у черни нынешнее название площади, продолжают называть ее, как прежде. А Медного Всадника и вовсе чёртушкой кличут»… Вот уж вовсе лишняя мысль.

Он встряхнулся и вновь стал самим собой.

– Так. Да, на площадь, там свои и место сбора. Там все за императора, за Константина. Этого, – Панов, не оборачиваясь, ткнул пальцем, – с собой, на скрещенных ружьях. Там положим в изножье Петра, чтоб все видели: мятежного узурпатора больше нет. Наших тоже берем, обоих – не бросать же!

– Само собой, – буркнул Нефедов, покосившись на офицера как-то странно.

– И все, некогда нам тут прохлаждаться. Полк…

– По-олк… – раскатисто подхватил фельдфебель. – Строй-ся!

Теперь можно было не бояться идти строем, наоборот, именно строй – спасение. И, кстати, нужно ли идти именно к месту сбора, оно ведь теперь, пожалуй, потеряло смысл? Нет, все же туда, Нефедову он объяснил правильно: каждый должен увидеть!

Ничего еще не кончилось. Михаил Павлович не в счет, он шут гороховый, его даже лакеи Мишкой кличут: Россия лопнет от смеха, если такой вздумает на трон полезть. Особы женского пола – тоже не считаются, будь они хоть трижды из императорской фамилии. Маленький Александр Николаевич… вот он будет очень кстати, если…

Но обо всех этих «если» пусть старшие соратники по Обществу думают, кто они ни есть. А сейчас всякий, кто готов биться за конституцию с оружием в руках, чтобы положить границы власти монарха, либо просто желает свободно говорить и мыслить, читать умные книги, да просто радеть за общее благо… Всем им предстоит узнать: сперва виват Константину Павловичу, а потом уже что-то остальное!

* * *

…Кто-то из гвардейцев оступился на бегу, и следующий за ним Медведчук едва не споткнулся тоже. Поручик Николай Панов ругнулся про себя: сбиться с бега им было бы крайне некстати, и так впереди замаячили какие-то кавалеристы.

Свой малый рост он ощущал как проклятие, особенно сейчас, буквально утопая в потоке толпы могучих лейб-гренадеров. А что он мог поделать? Строем их вести, походной колонной – так полковник, чего доброго, перехватит инициативу! При выводе из казарм Николай Карлович, от волнения растеряв последние остатки известных ему русских фраз, оплошал, не сумел остановить полк, но вдруг да настигнет снова? Во фрунте гвардеец механизму подобен…

Ничего, от этого мы солдатиков и избавим. Первым делом, сразу после победы.

– За мной, ребята! – выкрикнул Панов, сам засмеявшись раньше гренадеров. – И передо мной тоже! Штыки на руку, пробивайся к Петровской, ура Константину!

– Ура-а-а! – бодро, весело, неудержимо подхватили лейб-гвардейцы. И, выставив штыки, поперли вперед так, что конных, кто бы они ни были, просто в сторону унесло.

Путь к площади, которую в простонародье упорно называли прежним именем – Сенатской, был свободен…

Тадеуш Стоцкий

Châteaux en Pologne[3]

Ночь в Варшаве. Декабрь, пусто, мокро. Через несколько дней – Рождество. Тогда улицы расцветут факелами, колокола будут вызванивать благую весть, а пока – просто зима, нищая и темная. Бродяги да неупокоенные души слоняются по улицам, а княжеской карете делать на них вовсе нечего…

Карета остановилась возле Бельведерского замка. Подобрать края плаща, спрыгивая со ступеньки – хотя здешней грязи далеко до петербуржской. Окна в замке тревожно сияют, там не спят.

Взбежать по лестнице. Впрочем, взбежать – это громко сказано… Забываешь о годах, но на ступеньках они с удовольствием о себе напоминают. Кавалергарды застыли, точно римские статуи, только взгляды у статуй живые, тревожные. Многовато их – кавалергардов. Константин всегда боялся «апоплексического удара в висок», но неужто… неужто в самом деле покушение? Кто мог осмелиться, кому в голову могла прийти подобная глупость? Если