Из искры возгорится пламя - Александр Александрович Бестужев-Марлинский

кто-то из сумасшедших студентов Лелевеля решил изменить историю… Да нет, чепуха. Идея восстания пока не реальнее тех воздушных замков, châteaux en Espagne, что они с Александром выстраивали когда-то, уединившись, чтоб «папенька не услышал». Вот теперь – châteaux en Pologne…

Александр умер. О короне, которую его братья перекидывали друг другу, как при игре в горелки, о спроваженном от ворот города курьере уже ходили анекдоты. Или Константин передумал, сжег отречение и решил править? Но никто и не пустит его на трон после женитьбы…

Впрочем, нужно быть готовым ко всему.

Выдохнуть, оправить плащ, кивнуть застывшему у двери красавцу: докладывай, мол…

В кабинете было так светло, будто не вовремя занялся день. Внезапно все это – ночная тревога, испуганные кавалергарды, яркий свет – напомнило ему о другой ночи, той, которой он не был свидетелем – защитила Божья Матерь! – но о которой слышал достаточно, чтобы почти увидеть.

– Ваше Высочество?

Тот, кто стоял у окна, рассмеялся – глухо, надтреснуто:

– Высочество… да. Уберег Господь – не стал величеством…

Обернулся:

– Спасибо вам, что приехали так быстро, князь Адам.

Адам Чарторыйский, бывший министр иностранных дел Российской империи, никогда особо не любил великого князя Константина. Но и врагами стать они не успели.

– Не скрою, что ваше приглашение стало для меня сюрпризом…

– А вы думали, о вас уже забыли?

Именно так он и думал, когда ощутил вдруг, как же ему надоело бороться, когда понял, что все до одного его планы потерпели крах, что дружба, которую он лелеял все эти годы, изошла себя, что он не нужен больше ни своим, ни тем более чужим. И все, что ему остается, – это вытаскивать из петли молодых безумцев, решивших, что для освобождения Польши хватит одной самодельной бомбы…

И ему чертовски хотелось бы знать, отчего главнокомандующий польской армией решил стряхнуть с него нафталин и срочным приказом вызвать из Пулав.

– Что случилось, Ваше Высочество?

– Плохие новости из России, – ответил великий князь. – Бунт… революция… Боже мой, я не знаю. Никс… Никс убит.

– Как убит?

Никс. Николай, серьезный мальчик… Адам опасался его восшествия на престол. Хрупкое, построенное на доброй воле Александра Царство Польское от шагов Николая могло бы развалиться, как карточный домик.

Константин тяжело вздохнул, подошел к камину, забарабанил пальцами по каминной полке. Он изо всех сил пытался держаться, пока это ему даже удавалось.

– Саша… он говорил мне о них… когда-то. Называл имена. Разумеется, я не думал, что это серьезно… он клялся, что держит их всех в руках, что арестует, как только… А теперь они убили Никса. Изменники! Предатели! Отец знал, он все знал…

– Ваше Высочество, успокойтесь, присядьте, прошу вас… – Адам говорил терпеливо, не позволяя брезгливости проникнуть в голос.

Великий князь глубоко вздохнул, справляясь с эмоциями:

– Таким образом, Адам Адамович, получил я со срочным курьером новости, что брат мой застрелен, а Зимний дворец оккупирован повстанцами. В Петербурге организовано временное правительство.

– Mais… – у него не получилось скрыть беспокойства. – Mais la Famille?[4]

Константин бросил на него быстрый и острый взгляд.

– Слава богу, генерал Воинов сумел вывезти их из столицы – матушку, Lise и мальчика…

Лиз… Когда они виделись в последний раз, она показалась ему такой бледной, хрупкой. Рассказывали, что после смерти Александра она совсем зачахла, и теперь такое испытание… Выдержит ли?

– Не будет ли более разумным вовсе удалить их из страны?

– Не знаю, не знаю, – великий князь нервно завертел головой. Он явно боялся – тем сильнее, что в первые в жизни не было у него за спиной человека, который подсказал бы, приказал, что делать.

– Мы-то грешили на Семеновский полк, а взбунтовались Московский и лейб-гренадерский… стыд какой… И началось вроде бы с ерунды. Они выехали на площадь требовать республику… Конституцию…

Республику и конституцию. Которые, по планам молодого императора, Россия должна была получить еще в самом начале века.

Что ты сделал со своей страной, Александр?

– Никс не успел принять присягу. Один из этих якобинцев выстрелил. Ваш соотечественник, к слову. Каховский. Вы не знали его?

– Нет, – медленно проговорил Адам, – не имел сей сомнительной чести.

Значит, они все же решились, они действуют… Он-то почитал российское Тайное общество таким же сборищем демагогов, как собственных Патриотов, а они взяли да перевернули страну. Вы отстали от жизни, князь Адам. Будущее не за продуманными политическими решениями – под Аустерлицем спят ваши решения. Будущее – за вооруженными фанатиками, такими, как Каховский.

– Я позвал вас сюда, Адам Адамович, – Константин вздохнул, – потому, что мне нужен совет… Мне кажется, что в сложившихся обстоятельствах я должен немедленно выехать в Россию, – великий князь говорил с такой усталостью, будто уже проделал все путешествие.

– И оставить Польшу?

– Да.

Оставить Польшу и увести из Варшавы часть войск, ибо вид одного великого князя на белом коне вряд ли заставит русских прекратить бунт…

Адам покачал головой, в которой едва укладывалось – Николаю уже не править, у России больше нет императора, Константин собирается уходить…

– Простите меня, Ваше Высочество, но Польша для вас сейчас куда безопаснее России. Учитывая, что от престола вы отреклись… Там, в конце концов, остается ваш брат, Михаил Павлович…

– Нет уж, я достаточно трусил! – голос Константина сейчас так знакомо отливал металлом. – Мишель еще совсем мальчик, а я… ведь это в меня должны были стрелять. Отца придушили, да… полно, и меня б придушили, что за потеря! Вы сами понимаете – для меня это решение трудно… Все вокруг предатели, все! Пожалуй, только на вас я могу положиться…

– Я несказанно рад вашему доверию, Ваше Высочество. Однако я в последнее время совсем не участвовал в жизни Варшавы, путешествовал… Генерал Зайончек – достойный человек, отчего же вы не хотите положиться на него?

– Генерал, – Константин сцеплял и расцеплял пальцы, – был отправлен в отставку. Сегодня утром.

Та-ак… Видимо, генерал пытался уговорить Константина остаться в Польше. А великий князь, как и покойный брат его, не любит, когда голоса вокруг перестают звучать в унисон и ведут собственную мелодию. Адам ощутил сочувствие к вечному врагу.

– Генерал Гауке, моя правая рука, останется командовать войсками. А вы… я хотел бы, чтоб вы заняли место Зайончека. Я помню, мой брат называл вас королем Адамом Первым…

Адам тоже помнил. Он помнил также, как не нравилось это Константину. Тот получил в конце концов в наместники Зайончека, который хорош был единственно тем, что слова поперек не сказал великому князю.

До сегодняшнего дня.

– Все вы поляки, – на это князю Чарторыйскому возразить было нечего. – Все вы, поляки, – повторил