Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

У Гекаты получалось играть в предвидение слишком хорошо.

— Потому что ты чудовище, милая.

Как все, кого воспитал подземный мир. Не родители: в подземном мире не жили семьями. Женились, рожали — и оставались одиночками. Не испытывали тяги друг к другу.

Все мы дети Эреба, — любила повторять Геката про себя, в задумчивости мешая очередное ядовитое варево (или даже два варева, все-таки три тела — очень удобно). Все мы… воспитаны вольным ночным миром, у которого слишком много своего разума и своей силы, чтобы он мог быть просто — миром. Единственным, что у нас есть — нашей вечной клеткой, закрытой от солнца и звезд плотными сводами, отгороженной безумным холодом и пустотой.

Средний мир отторгал. Упорно выбрасывал из себя — те, кто пытался туда уйти, приползали обратно. Со жгучей завистью рассказывали: там травы! Птицы поют! Пляски, нимфы, титаны… да, там титаны, там воцарился Крон, там Золотой Век, там прозвучало пророчество: свергнет сын…

Геката презрительно усмехалась в ответ. Разливала горечь по невидимым пузырькам, прятала зависть в дальние шкатулки бездонных кладовых самой себя (чего интересного — быть цельной? Лучше — если внутри клетушки-подвалы-кладовые, и можно достать что угодно из резных, плотно прикрытых шкатулок).

— Верхний мир хорош, чтобы прогуливаться туда время от времени, — шептала она подружкам-мормоликам.– Мы — плоть от плоти подземного мира, нам ли мечтать о жизни под властью Крона? Здесь, только здесь у нас есть то, чего лишены они — свобода…

Безграничная свобода узника в клетке. От судьбы — у чудовищ не бывает судьбы, только — предназначение. От царей: те, кто смел сесть на трон подземного мира, сходили с ума, бросались в Тартар, не в силах совладать с вотчиной.

От самих себя, от любых законов, от чувств…

Иногда от этой свободы тошнило. Казалось: толкнись ногами — унесет, растворит, завертит в бескрайней пустоте, похоронит в этом сплошном сборище одиночек. Наверное, все подземные чувствовали нечто подобное: они наперебой изобретали способы удержаться.

Пили кровь — теплую, из среднего мира, которая согревала по-настоящему, не то, что вяло полыхающий Флегетон. Устраивали оргии и гулянки, все равно оставаясь одиночками. Обзаводились свитой — Геката, пораздумав, пристроила в свою, кроме мормолик, еще и крылатых волков, но все оставались чужими всем, даже когда мормолики чесали волков за ушами.

Мир брал за свободу дорого: выжимал и вытягивал любые крохи жизни. Семьи получались пустыми, дети — детьми мира, а не родителей, смех — наигранным.

Геката ворожила на травах, вслушиваясь в их шепот, одергивая себя: не уйти в него до конца. Составляла опасные снадобья на крови: они позволяли унять холод. Снадобья прогоняли мысль: рано или поздно — все они сделаются частью этого мира, не более живые, чем тени на асфоделевых полянах…

Правое тело шептало: предвидение верное. Левое хихикало: у него был сволочной характер.

А по ночам приходили шепотки мира, неясные голоса. Вопросы без ответов. Ответы без вопросов.

— Почему мне так холодно?

— Ты — чудовище, милая…

— Почему мне не помогают мои снадобья?

— Потому что это не снадобьями исцеляется, милая.

— Чем же можно это исцелить?

— Полюби. Или заведи себе друга. Видишь, все просто.

— Нет. Все сложно. Я чудовище, у нас не может быть любви или друзей.

— Ну тогда — заведи себе врага, милая…

* * *

Легко сказать: заведи врага. Подземные не враждовали. Сцеплялись, со стылым бешенством полосовали друг друга когтями и клыками. Потом вместе напивались. Вместе шли к Гекате за снадобьями, уже по пути забывали — из-за чего была ссора…

Враг должен быть достойным.

Геката подбирала тщательно, прикидывала так и этак: Эрида — слишком тупа, Немезида — недостаточно коварна, Мом — слишком шут, из него не получится серьезного, хорошего врага… А на поверхности появились Крониды, готовилась война, и там тоже вряд ли можно было кого-то отыскать.

Ата-Обман ушла на поверхность — поиграть, наверное, надолго, Лисса ошивалась там же, избывая одиночество в служении Кронидам…

Белокрылый Гипнос, сын Нюкты, не умел враждовать вовсе: он отчаянно цеплялся за свою белокрылость: «Да! Я вот, похож на бога! Все видали мою морду прекрасную?! Вот, а еще я дружелюбен, знаете, как?!»

Пожалуй, оставался только Убийца. Холодный и острый, как его клинок. Те, кто не давал себе приглядываться, говорили: железносердный, бесчувственный. Геката смотрела глубже.

Знала: гордец, отчаянно мучимый собственным предназначением, не спускающий ни единого выпада, мстительный мечник — может стать прекрасным врагом, почему нет?

Если бы бог смерти не нашел для себя собственного, невозможного решения.

— До меня дошли слухи… Осса-Молва решительно стоуста! До меня дошли слухи, что в твоем дворце гостил Кронид, о великая!

Нюкта нежилась в складках своего покрывала. Темная ткань отливала влажным, водным блеском, искрилась в свете факелов.

— Я рада твоему посещению, Геката… Да, этот мальчик, старший сын Крона… приходил просить совета.

Об этом Трехтелая знала — и знала, в чьем сопровождении пришел Кронид, и недоумевала: какая сила заставила бога смерти отказаться от вечного одиночества и провести чужака в Эреб? С каких пор олимпийцы хотят заигрывать с подземными? До того, чтобы направляться в гости к Нюкте?

— Кажется, он дружен с твоими сыновьями?

Пальцы Нюкты сжались, запутались в темной ткани.

— Только с одним.

Мом-пролаза успел услышать невозможное: Кроненыш предлагал Убийце побрататься. Говорил — Танат отказался. Прибавлял: а вот Гипнос бы совсем не против, только вот Кроненыш на него плевать хотел — на Гипноса.

— Вязать себя дружбой с чудовищем? — она давно забыла, куда упрятала способность искренне веселиться (давно не заглядывала в тот свой внутренний подвал). Но теперь усмешка выходила почти искренней. — Что он представляет из себя — этот сын Крона? В песнях о нем не слышно…

— В песнях вечно поют о тех, кто на виду. Мальчик сказал, что наш мир — интересное место. Спрашивал — чья воля его создала…

Услышал мир? Услышал мир, впервые в него спустившись?! Сын Крона и Звездоглазой Реи, пришедший с поверхности?!

— Он — тоже чудовище? — невпопад спросила Геката. Нюкта задумчиво качнула головой.

— Любимчик, — шепнула непонятно, потом поправилась: — Бог. Просто мальчик привык к темноте за время своего заточения. Очень, очень привык к темноте…

Ход, подумала Геката, прикрывая глаза двух тел. Ты многое ставишь на этого Кронида, о