Узел - Олег Дмитриев

Рейнер был в ресторане с обеда, и, увидев едва ли не бегущего к крыльцу Распутина с каким-то тощим ефрейтором, решил задержаться. Выслушать беседу сквозь стену соседнего кабинета через приставленный к ней стакан не вышло — не было свободных рядом. Но удалось укрыться в подсобном помещении, когда по приказу неизвестного в шубе, который примчал на автомобиле с водителем и охраной, из «Виллы Родэ» стали неторопливо, но крайне настойчиво провожать гостей. Распутин с неизвестным умчали на том самом авто, едва не сбив по пути двоих. А загадочный худой солдат остался в «нумерах» святого старца. И, судя по тому, как плотно оцепили через некоторое время квартал военные, план по устранению ядовитой гадины, так мешавшей планам Короны по втягиванию русских ещё глубже в европейскую войну, пошёл прахом.

Дождавшись, когда в коридорах и залах смолкнут все шаги, англичанин затаился в туалетной комнате. Одна из стенных панелей там была с секретом — сдвигалась с негромким щелчком. Об этом знали считанные единицы, и Освальд Рейнер, офицер секретной разведывательной службы Его Величества короля Соединённого Королевства Великобритании и Северной Ирландии Георга Пятого, был в их числе.

Из-за кастета, что прогремел по трубам канализации, создав неожиданный для опустевшего ресторана грохот, покинул пост у дверей кабинета Распутина один из солдат охраны. Второго англичанин зарезал, когда тот склонился через перила, посмотреть, что же там происходило внизу, в зале. А потом вошёл бесшумно в ставшее беззащитным помещение-убежище, увидел на диване крепко спавшего тощего солдата. И выстрелил ему сперва в сердце, а после в лоб — как учили.

О том, как иностранные шпионы убили божьего человека, на следующее утро знал весь Петроград. Эта новость едва не затерялась на фоне скандалов и сенсаций, аршинных заголовков всех газет: «Раскрыт заговор простив Государя!», «Аресты в Генштабе!» и «Царь наносит предателям новый удар!». Тело Христа ради странника, мученически погибшего, спасая Русь святую, как велели ему воинская присяга, вера православная и честь русского человека, с почестями отпевали в Александро-Невской Лавре. Сам епископ Кронштадтский Вениамин служил, а во храме стояли первосвященники вместе с простыми монахами, генералы вместе с солдатами и полицейскими, рабочие и чиновники. И горько рыдал, не вставая с колен, сын ямщика, простой сибирский мужик Гришка Распутин, причитая навзрыд: «Святой ты, Фаддеюшка, как есть святой великомученик! Детей спас, всю Россию спас, собой заслонил, какие муки претерпел… Царство тебе небесное!»

А за ним стояли со скорбными лицами Романовы. И по настоятельной просьбе Его Императорского Величества «святой Фаддей Провидец, мученик за царя и отечество» был канонизирован. А на основании бумаг, написанных кровью будущего святого, сорок девять человек с именами и фамилиями такого уровня, что и поминать-то всуе грешно, сперва спешно очутились в Петропавловской крепости, а потом в закрытых вагонах отправились в Сибирь и на Дальний восток. Но не все. БОльшая часть из них, те, чья вина была доказана генералами Батюшиным и Глобачёвым, никуда не поехали. От них и могилок не осталось. Но самодержец Всероссийский по этому поводу не казнился. Он в принципе не казнился. Он казнил.

Открытые и ставшие удивительно быстро достоянием общественности сведения о поддержке «рабочего движения» капиталистическими иностранными деньгами нанесли движению ощутимый удар. Аресты и конфискации едва не добили его. Но часть из тех, кто оказался менее прочих замаран в саботаже, вредительстве и не изменял Отечеству, остались живыми и здоровыми. И поражались, когда их назначали или приглашали в комиссии, чтобы делать то, за что они собирались бороться, не щадя себя и остальных. Когда вежливо просили приступить к работе, именно начав что-то делать, а не вопить на собраниях и не бороться. Многие удостоились чести лично побеседовать с самим Императором, оставшись под сильным впечатлением от тех бесед. Все истории так быстро пропавших из всех полей зрения бывших такими убедительными и общительными «товарищей» виделись совершеннейшей неправдой. Это был не мямля, не трус и не подкаблучник. Гостей встречал хозяин, подлинный хозяин земли Русской.

Германия капитулировала вслед за Австро-Венгрией весной 1917 года. Российские войска вновь принесли в бурлящий нужник Европы мир и покой, хотя бы на время. И в каждом из городов встречали их, как героев. А дома их встречали, как победителей. Каждый из них помнил ликование прошедшей зимой, когда солдаты кричали «ура», а офицеры пили за здоровье Государя Императора, когда Брусилов получил телеграмму: «Действуйте. Всё, что просили — будет. Побеждайте. Николай Романов».

Газеты, российские и зарубежные, подняли было шум, когда гвардия окружила Таврический дворец, откуда вопили о диктатуре, «николаевщине» и «романовской реакции» думские деятели. Глобачёв с Батюшиным прошлись частым гребнем и по ним — и по деятелям, и по газетам. Часть проследовала крепить свою и народную волю в такие края, где народу на сто вёрст набиралось от силы человека три, и даже это считалось удивительным. А больше трёх там собираться было опрометчиво. Часть была признана душевно больными и отправлена на излечение. Часть исчезла бесследно. Вместе с двумя с лишним десятками подданных иностранных государств. Но государства те не спешили выступать с возмущёнными нотами протеста или с требованиями правды и справедливости. Газеты заткнулись через день. Многие, в том числе зарубежные — сменив владельцев.

Но я, Миха Петля, отец и директор, путешественник-перехо́дник, это узнал гораздо позже.

Воздух потёк в лёгкие так, что едва кожа не затрещала над рёбрами. Казалось, я не дышал дня три, и вот дорвался наконец. Пахло чуть дымком, кофе и чем-то съестным, жареным. Над головой плыли потемневшие доски потолка. Скосив глаза, заметил солнечный луч, пронзавший полумрак, в котором кувыркались и кружились озорные пылинки. Их было всего несколько, и каждая была видна мне ясно и отчётливо. Будто я знал их поимённо. Будто во мраке Вселенной по лучу Времени плыли слева направо души родных и близким мне людей. Живые души. А потом заорал за окнам петух. И второй. И ещё двое. В мёртвой пустой деревне на краю дремучего леса. А одна из памятей тут же нашла какие-то старинные строки:

Петухи по деревне орали,

Над лесами вставала жара.

Ничего не подозревали

Только те, кто родился вчера.

Пролетали по небу воро́ны,

Где-то с дерева падал лист.

Если свалишь на посторонних,

То, наверно, останешься чист.

Было шестеро тёплый комочков:

Чёрных четверо, рыжих два.

Было о́т роду им две ночи.