Узел - Олег Дмитриев

— Я, Тань, хрен знает, как тут и что говорят, я тут впервые, — честно признался я.

Все образы, проявившиеся в памяти, пока восприниматься отказывались. Частью из-за большого объёма информации, частью — из-за полнейшей невероятности и невозможности. И каждое новое событие и воспоминание будто ещё дальше откладывало момент полного воссоединение прошлого и настоящего.

— Давно, давно я брудершафта не пил, — потёр я театральным жестом руки, наблюдая за её приготовлениями ведьминой кухни, пока она набирала из разных пузырьков в два шприца снадобья, снова шевеля губами, не то проговаривая рецепт и дозировку, не то усиливая состав наговорными словами.

И тут сперва удивился, заметив, как удачно совместились во фразе и жесте образы штабс-капитана артиллерии и бесовского кота. Потом порадовался тому, что в этой памяти тексты романа и пьесы были почти такими же, как и в предыдущих. А потом изумился ещё сильнее, вспомнив, что здесь Михаилу Афанасьевичу довелось создать гораздо больше. И собрание сочинений его у меня дома, на полке одного из книжных шкафов, насчитывало не пять и даже не десять томов. Хоть и было в привычном по прошлым памятям оформлении — чёрная кожа, золотой автограф Мастера на обложках и рукописные цифры — порядковые номера томов — на корешках.

— Мне, Миша, надо здоровье беречь. У меня дети, — проговорила Таня, сосредоточенно глядя на пузырёк воздуха, выталкиваемый поршнем из поднятого иглой вверх шприца.

— Какие дети? — да, в части идиотских вопросов я продолжал удерживать уверенное первенство.

— Не знаю точно, — не меняя выражения лица и не сводя глаз с иглы, отозвалась она, — по фоткам в телефоне не очень понятно. Там вперемежку все: наши, ваши…

— Ты мне в следующий раз ёмкость к столу приклей, наверное. Или в руки вбинтуй, — виновато сказал я, глядя на эмалированную кружку, что обиженно звякнула о пол и укатилась под стол.

— Руку давай, калика перехожая, — буркнула Таня, скрывая радость и счастье за напускной суровостью.

— Да на, ведьма лесная, чекистский выкормыш, — не остался в долгу я. И рассмеялись мы совершенно одинаково. Как тогда, на крошечном пляжике, чуть ниже того места, где в Волгу впадала Тьма.

После уколов стало полегче. Будто в шприце сидел какой-то архивариус или библиотекарь, который, попав в кровь, первым долгом отправился наводить порядок в фондах. Бросив напоследок через плечо недовольно: «ближайшие пару часов не входить!». И воспоминания будто остались за закрытой дверью. И пока химико-гомеопатический колдун-специалист наводил там красоту, мы с Таней ходили по дому, как по музею: смотрели, но ничего не трогали.

Дом был живым. Не «обитаемым», а именно живым. Холодный туалет в сенях оказался вполне тёплым, даже с горячей водой. Нашлась и ванна с душевой кабиной. А на подворье был сооружён целый детский уголок. И, судя по размерам, рассчитанный на много детей сразу. Потёртые перекладины качелей и бортики песочницы говорили о том, что уголок не только не был тесен и весна жизни в нём цвела постоянно. Великие чуда, вершины любви здесь явно чувствовали себя великолепно. А следы починки кое-где говорили о том, что детки были талантливыми, все в отцов: могли и лом погнуть, и цепи порвать, и след в истории оставить. Об этом сообщали кривовато вырезанные на скамейках и песочницах имена. «ПЕТR», где последняя буква была зачеркнута и вырезана рядом правильно: «Я». Коля. Киря. Таня. Света.

Выходя на улицу, заперев входную дверь на старый замок и повесив ключ на «тайный», всей деревне известный, гвоздик под крышей крыльца, мы с Таней поклонились дому до земли. Точнее, до натоптанной тропинки в снегу. Дырявый медный чайник, таинственный гармонический резонатор, при этом съехал в рюкзаке и треснул мне по затылку, будто намекая, что Время-то, может, есть и всегда, но терять его — дураком быть.

— Михал Петровичу! — донёсся старый, но вполне бодрый голос справа.

— Деда Петя, день добрый! Как здоровье, как баба Люба? — образы соседей внутренний архивариус, видимо, уже разобрал и выложил в открытый доступ.

— Путём, Мишаня, путём, спаси Бог! А вы в Тверь, никак? — хитроватый прищур давал понять, что дед неслучайно оказался в палисаднике, шагнув туда с крылечка, хромая.

— В неё самую, деда Петя. Привезти чего в другой раз? — похоже, «прогрузились текстуры» и у Танюхи.

— Мотыля! Мотыля бы, ребят. Уж больно знатный мотыль в тот раз был, калиброванный, один к одному, карась на него пёр, как наши на Мадрид! — закивал дед. О том, почему не немцы, а наши, и на Мадрид, а не на Москву, память пока не сообщала.

— Добро, будет мотыль, — кивнул я.

— И это, Мишань, — сбавил голос до сугубо тайного дед, покосившись с опаской на собственное крылечко за спиной, — Шустовского того бы мне, а? Парочку бы? Только опять так, чтоб Любаня не прознала.

— Сделаем, — подмигнул я соседу и продолжил уже громко, — с запасом мотыля привезу!

— Храни тя Бог, Мишаня! Петру Палычу и Лене Степановне поклон! Татьяне Степановне и Виктору Викторычу тоже, и Авдотье Романовне нижайший! Кириллу Николаевичу! Деткам здоровьица!

Напутствия неслись в след из-за соседского палисадника. Их повторяли соседи за другими заборами, кивая и кланяясь нам с ожившей ведьмой. Мы вежливо кивали в ответ, тратя невероятные силы на то, чтоб не сорваться на бег в сторону Ромы, который должен был, наверное, дожидаться нас за околицей Макарихи.

Эпилог

— Это чего, Миш? — ахнула Таня, когда мы поднялись от поля к соседней деревне, преодолев примерно полкилометра по своим же старым следам.

— Боюсь, не удивлю, Танюх. Я хрен его знает, чего это такое, — выдохнул я, глядя на открывшуюся картину.

Оставленную нами пару дней и пару-тройку смертей назад почти вымершую деревню было не узнать. Дымок над трубами, мычание и квохтанье, гогот и блеянье, удары молотков и топоров, рычание бензопил. По пути попадались двойные ленты лыжней — накатанных так, будто по ним не один день и не один класс школьников проходил. На ближнем из домов я разглядел два флага: привычный бело-сине-красный и имперский, гербовых цветов, чёрно-желто-белый. Тот, под каким российская армия не проиграла ни одной баталии, как уверяла какая-то из памятей.

— Ты точно только Распутина спас? — с сомнением спросила Таня, глядя на меня