Июнь 1941 года - Алексей Михайлович Махров

Каждое его движение было точным, экономным, расчетливым. Он не был сломлен. Он ждал. Еще двое — те, что таскали бревна, — время от времени переглядывались, и в этих коротких, быстрых взглядах я заметил что–то похожее на сговор. Они тоже не смирились. Остальные… Остальные были апатичны, двигались словно марионетки. Если мы освободим их и дадим им лидера — они будут драться. Если нет — просто побегут в лес и, скорее всего, погибнут поодиночке.

И тут произошло то, чего я, если честно, ждал с самого начала.

Тот самый рыжий мальчишка вдруг выпрямился, и, не говоря ни слова, сиганул с моста в воду. Всплеск был громким, неожиданным, и на какое–то мгновение всё замерло. Немецкий офицер застыл с поднятым стеком, пленные прекратили работу, даже молотки на том берегу смолкли. А потом начался переполох.

Офицер заорал что–то по–немецки — резко, пронзительно, срываясь на фальцет. Пулеметчик в коляске мотоцикла встрепенулся, схватился за рукоятки «MG–34» и дал очередь. Пули взбили фонтанчики на воде справа от плывущего — мальчишка греб отчаянно, но неумело, по–собачьи, поднимая тучи брызг. Немцы на нашем берегу тоже открыли огонь — несколько пуль подняли фонтанчики на воде, и одна из них, кажется, попала в цель, потому что мальчишка вдруг дернулся, взмахнул руками и скрылся под водой. Через пару секунд он вынырнул, кашляя и отплевываясь, но плыть уже не мог — только беспомощно барахтался на месте. Пулеметчик дал еще одну очередь, на этот раз прицельную, и вода вокруг мальчишки окрасилась красным. Он перестал двигаться. Течение медленно, словно нехотя, потащило его тело вниз по реке.

На мосту повисла тишина. Пленные стояли, опустив головы, и никто из них не смотрел на воду, туда, где медленно уплывало тело их товарища. Офицер, тяжело дыша, засунул стек в голенище сапога и вытер платком вспотевший лоб. Потом, повернувшись к пленным, он произнес несколько фраз — я не разобрал слов, но интонация была предельно ясной: еще одна такая выходка — и расстреляю всех. Пленные, понурившись, вернулись к работе. Стук топоров возобновился.

Я лежал в кустах, стиснув зубы так, что заныли скулы, и смотрел на красное пятно, медленно расплывающееся по воде. Рыжий мальчишка. Сколько ему было? Восемнадцать? Девятнадцать? Неужели он не понимал, что его побег обречен на провал с самого начала? Или он сделал это нарочно — бросился под пули, как в концлагерях узники кидались на проволочный забор, предпочитая умереть, а не работать на врага. Теперь уже никто не узнает. Но его смерть кое–что изменила. Я видел, как тот самый крепыш с тяжелой челюстью, который работал рядом с рыжим, на секунду выпрямился и посмотрел на офицера — не с ненавистью даже, а с каким–то холодным, расчетливым интересом, словно прикидывал, как лучше его убить, когда придет время. Этот взгляд длился долю секунды, но я его заметил. И я понял: этот человек будет драться, если ему дать шанс.

Я сделал пару «зарубок» в памяти: охрана расслаблена, нападения не ждут. Реакция на ЧП: быстрая, но хаотичная — стреляли все сразу, без команды, что говорит о невысокой дисциплине. Командир: офицер–сапер, не строевой, в бою, скорее всего, растеряется. Пленные: физически дееспособны, деморализованы, но есть как минимум один–два человека, готовых к сопротивлению.

Прошло, наверное, около часа. Стук топоров продолжался, работа на мосту вяло, но продвигалась. Я видел, что бревна перекинули через разрушенные пролеты и теперь начали укладывать поперечины — если так пойдет дальше, мост будет готов к завтрашнему дню. Пленные двигались все медленнее, и офицер все чаще пускал в ход стек.

За спиной послышался едва уловимый шорох. Я обернулся и увидел Зимина, который полз ко мне между кустами, а за ним, цепочкой, двигались остальные разведчики — Седых, Добрынин, Косуля с пулеметом. Они подползли бесшумно, словно призраки, и один за другим залегли рядом со мной.

Зимин, не теряя времени, сразу перешел к делу:

— Круглова отправил. Донесение написал коротко — так и так, немцы восстанавливают мост через Риту силами саперной команды и военнопленных, прошу указаний. — Он помолчал, переводя дыхание после быстрого марша через лес. — Что тут у вас? Я слышал стрельбу.

Я коротко рассказал о том, что случилось. О мальчишке, который прыгнул в воду, о том, как его расстреляли на глазах у остальных, о том, как офицер пригрозил перебить всех, о том, что я заметил среди пленных как минимум одного, готового к сопротивлению. Пока я говорил, разведчики мрачнели всё больше. Седых, лежавший слева от меня, сжимал цевье своего «МР–40» так, что костяшки пальцев побелели. У Добрынина заходили желваки на скулах. А Косуля, поставив пулемет перед собой, нервно поглаживал его приклад — медленно, ритмично, словно успокаивал живое существо.

— Суки, — произнес он наконец, и в этом единственном слове было столько ненависти, что оно прозвучало как приговор. — Надо наших вытаскивать.

— Надо, — согласился Зимин, но в его голосе слышалось напряжение.

Он снова долго разглядывал позиции немцев, а потом медленно произнес:

— Значит так, парни. Я тут подумал и прикинул. У нас два варианта. Первый — остаться здесь, наблюдать и ждать, пока немцы закончат мост. Потом отойти и доложить комдиву. Риска никакого, задание не срывается, все живы. Но к тому времени, как Недвигин получит донесение, мост уже будет готов. И тогда — всё, пиши пропало. Второй вариант — попытаться освободить пленных и заодно сорвать восстановление моста. Это риск. Риск большой. Но если получится — мы спасем два десятка наших и задержим немцев еще на сутки, а то и больше. — Он обвел бойцов тяжелым, оценивающим взглядом. — Что скажете?

Первым заговорил Седых — высокий, жилистый сибиряк с вечно прищуренными, словно от яркого солнца, глазами и небольшим шрамом через левую бровь, полученным еще на финской. Он говорил мало, но всегда по делу, и сейчас его голос прозвучал ровно, без тени сомнения:

— Надо вытаскивать, командир. Это же наши, русские. Нельзя их этим уродам оставлять.

— Поддерживаю, — кивнул Добрынин. — Я как представлю, что они там, под дулами винтовок, работают… И мальчишку этого расстреляли, как собаку… Нет, командир, нельзя так. Надо их оттуда вытащить, любой ценой.

Косуля ничего не сказал — он только молча кивнул, продолжая поглаживать приклад пулемета.

Зимин выслушал всех и перевел взгляд на меня.

— Сошников?

— Я уже высказался, — ответил я. — Надо освобождать. Но действовать нужно грамотно. У нас пять человек против двух