Начало пути - Игорь Алмазов

не всё, и вот это запомните крепче прочего, — сказал я и поглядел ему в глаза. — Как перетянули, тотчас заметьте себе время. По склянкам, по солнцу, как угодно. И скажите вслух всякому, кто рядом: перетянуто тогда-то.

— Зачем?

— Затем, что перетянутая рука или нога живёт часа два. После она умирает, и её придётся отнять. И бывает, что человека приносят с перетяжкой, а никто не помнит, когда её наложили, а лекарь стоит и гадает.

Врангель слушал очень внимательно.

— Записать бы, — сказал он.

— Записывайте. И вот вам на нынче всё, больше не дам, потому что вы забудете.

— А завтра?

— А завтра переломы. Ежели время будет.

Он поднялся и вдруг протянул мне руку.

Я поглядел на эту руку секунду дольше, чем следовало.

Мичман, барон, подавал руку подлекарю из мещан. По здешним понятиям пустяк, а всё же кое-что.

И я пожал.

* * *

В лазарет я вернулся в девятом часу. Ещё с трапа я услышал, как наш лекарский слуга Прошка с кем-то разговаривает.

Голос был его, а слов я не разобрал. Говорил он тихо и ласково, как говорят с малым дитятей.

Я спустился, и разговор оборвался.

Прошка стоял посреди лазарета спиной к моему сундуку, руки за спиной, и глядел на меня с такой радостной готовностью, какой я за ним отродясь не замечал.

— Андрей Ильич! А я вас жду.

— Ждёшь?

— Жду! Тут вот… это… Фёдоров ногу разрабатывал, я ему считал. Сто раз.

— Ну и хорошо.

Я снял сюртук и повесил его на гвоздь, а сам смотрел.

Фёдоров лежал на своей койке и давно спал, я это слышал по его сопению.

— С кем ты говорил?

— Я? — Прошка вытаращил глаза. — Дык ни с кем, вашбродь. Сам с собой. Я, знаете, привычку взял сам с собой разговаривать. Глупость такая.

— Давно взял?

— Дык… сызмальства.

Врал он скверно, как врут люди, которые редко это делают.

Я прошёл к своему сундуку, и Прошка немедленно очутился между мной и сундуком, причём проделал это так проворно, что я даже позавидовал.

— Вашбродь, а вы ужинали? Я вам принесу!

— Не хочу.

— Дык вы с утра ничего! Я мигом сбегаю.

— Прохор.

— Я!

— Отойди от сундука.

Он не отошёл.

Он стоял, вцепившись руками за спиной в крышку, и лицо у него на моих глазах сделалось несчастным.

И вот тут из сундука раздался звук.

Тихий, короткий и совершенно отчётливый.

Глава 19

В сундуке, поверх моей запасной рубахи, сидел кот.

Чёрный, с драным ухом и наглыми жёлтыми глазами. Кот поглядел на меня снизу вверх, зевнул во всю пасть и принялся умываться с самым невозмутимым видом.

Я закрыл крышку и обернулся к служителю.

— Прохор.

— Я не виноватый, вашбродь!

— Кот в моём сундуке, лежит на моей рубахе. Объясняй.

Прошка засопел и стал разглядывать настил.

— Дык ведь… Дымок это, — сказал он наконец. — Он корабельный. Мы его подкармливаем.

— Отчего же он у меня в сундуке?

— Дык нынче мышьяк раскладывать начали!

И вот тут я понял, что напрасно на него насел.

— Погоди-ка. Ты его от отравы прячешь?

— А то! — Прошка обрадовался, что его наконец поняли, и зачастил. — Крыса-то мышьяку наестся и подыхать полезет, а Дымок её и словит. И сам подохнет, вашбродь. У нас на прошлом судне так и вышло: двух кошек потравили, а после год крыса гуляла как хотела.

— А что ж ты его в трюм не отнёс?

— Дык в трюме и травят, — служитель развёл руками. — А наверху боязно. Нынче комиссия придёт, глядеть станут. Начальство приезжее лишнюю животину увидит, велит за борт, и вся недолга.

Я сел на койку и потёр лицо.

Стыдно мне было, если говорить честно.

Второй месяц я хожу по этому кораблю, лезу в трюм с рейкой, спорю с плотником про крыс и объясняю всем подряд, отчего дохлую крысу надо выкидывать за борт. И за всё это время мне ни разу не пришло в голову спросить, есть ли на шлюпе кошка.

А малограмотный служитель, которого я же и учу второй месяц, сообразил, что мышьяк опасен коту, а кот дороже мышьяка.

— Прохор.

— Чего?

— Ты молодец.

Он вытаращился на меня так, что я засмеялся.

— Я? Дык я ж…

— Ты сделал верно, а я не догадался, — я поднялся. — Только держать его в сундуке не годится. Он там задохнётся и рубаху мне испортит. Найди ему место, где сухо и есть воздух. И покуда травят, наружу не выпускай.

— Так, а комиссия?

— С комиссией я улажу.

И была у меня причина, отчего я взялся за это всерьёз, а не махнул рукой.

Кошка на корабле дальнего плавания — это вовсе не забава. Это работник, и заменить его нечем. Крысу на судне вывести нельзя никакими средствами, её можно только держать в узде, и никакой мышьяк с этим не справится, потому что мышьяк кончается, а крыса плодится. А кот работает два года кряду, жалованья не просит и, самое главное, не оставляет отравы в крупе.

К тому же я про крыс знал такое, чего тут не знал никто. Что они таскают на себе заразу и что от неё бывает то, чего этот век лечить не умеет вовсе. Сказать этого я не мог. Сделать кое-что мог.

И потому я пошёл к боцману Евдокимову.

Боцмана я нашёл у грот-люка и изложил дело четырьмя фразами.

— Дымок-то? — Евдокимов даже не удивился. — Знаю такого. Он от кока кормится.

— Он у нас в списках есть?

— Андрей Ильич, — сказал боцман с укоризной. — Какие ж на кота списки.

— А ежели комиссия углядит?

— А чего ей глядеть? Кот на судне — дело обыкновенное, на всяком корабле живёт. Не то что не выкинут — а ещё и спросят, отчего у вас всего один.

Такого ответа я не ожидал.

— Стало быть, не выкинут?

— Да кто ж кота с корабля гонит! — Евдокимов покачал головой. — Это, Андрей Ильич, дурная примета, хуже нет. Кота с судна согнать — всё равно что удачу за борт выбросить. У нас на «Диане» кота одного кормили всей командой, а как он в шторм пропал, так после два месяца всякую беду на это списывали.

Вот тебе и раз.

Я переваривал это с полминуты.

Оказывается, кот на этом шлюпе числился лицом заслуженным. И знали про него все, кроме меня. Прошка прятал его не от комиссии даже, а от собственного страха, потому что мальчишке всякое приезжее начальство кажется угрозой.

— Тогда вот что, Герасим Иванович. Покуда травят,