Начало пути - Игорь Алмазов

— Господин подлекарь! — заорал кто-то от стойки.

— Пришёл! — обрадовался другой.

Меня усадили и придвинули кружку.

— Погодите, братцы. Я объяснений хочу.

— Каких таких объяснений? — не понял один из матросов.

— Таких, что меня привели, а я не знаю зачем. — Я поглядел на Наумшина. — Что за долг берегу?

За столом надо мной засмеялись, и смеялись необидно, как смеются над человеком, который спрашивает, отчего снег белый.

— Дык деньги надо спустить, — объяснил другой матрос, кажется Степан. — Все.

— Как все?

— А так, до копейки. — Он вывернул карман и потряс им перед моим носом. — Гляди. Пусто. Мне завтра на воду идти, а у меня в кармане ветер.

— Зачем?

И вот тут они переглянулись, и я понял почему. Объяснять такое трудно, а не объяснять неловко.

— Деньга, она тяжёлая, вашбродь, — сказал Наумшин.

— И что?

— А то, что она на дно тянет.

Он сказал это ровно и спокойно, как говорят про вещь очевидную, и я вдруг понял, что он не шутит.

— Елизар, ты серьёзно?

— Куда серьёзнее. — Наумшин повернулся ко мне. — Вот уходишь ты в море на два года, и на кой-там деньги? Купить нечего, отдать некому. Лежат они без толку, мёртвым грузом, а мёртвое на корабле держать нельзя.

— А ежели долг за тобой остался, — вставил кто-то, — так и вовсе беда. Берег тебя назад потянет.

— Как потянет?

— А вот так. Утопнешь.

Я сидел и слушал, и в голове у меня всё это раскладывалось довольно быстро.

Никакой мистики я тут не увидел. Передо мной была простая и здравая вещь, которую люди облекли в примету, потому что иначе объяснять не умели.

Человек уходит на два года. И всё, что осталось у него на берегу, в течение этих лет будет его тянуть. Недоплаченный кабатчик, невыкупленный заклад, несдержанное обещание. И в море такому человеку тяжелее вдвое, потому что думает он не о деле, а о том, что осталось.

А обычай велит разом от этого отвязаться. Спусти всё, раздай, отдай и выходи налегке. По мне, так разумно.

Пожалуй, разумнее многого, что я слышал от здешних лекарей.

— А ежели человек денег не спустит? — спросил я.

— Так его самого спустят, — сказал один из матросов, и все опять засмеялись.

Я вытащил кошелёк.

Там оставалось четыре рубля с мелочью. Всё, что у меня было на свете после расчёта с Евграфом Саввичем и последних закупок в аптеке.

— Ну, братцы. Тогда пейте за моё здоровье.

Хохот поднялся такой, что задрожали стёкла.

Дальше пошло то, что я в прошлой жизни назвал бы корпоративом, а тут это называлось иначе и было куда честнее.

Пили за шлюп. Пили за капитана. Пили за тех, кто воротится, и это была единственная минута за весь вечер, когда стало тихо. Потом за баб, потом за Кронштадт, потом за что-то ещё, чего я уже не разобрал.

Я выпил две чарки и больше не стал, и никто на меня за это не наседал, потому что с лекаря спрос особый.

Дроздов подсел ко мне часа через полтора.

— Вашбродь.

— Что, Семён?

— А я денег не спустил, — сказал он тихо. — У меня матери отсылать надо. Я, стало быть, с деньгами иду.

Он поглядел на меня с надеждой, и я понял, чего он ждёт.

— И правильно делаешь.

— Правда?

— Верное слово. — Я поставил кружку. — Деньги матери отослать — это не долг берегу, а правильное дело. Кто говорит, что деньги на дно тянут, тот о матери твоей не подумал.

Дроздов посидел, переваривая.

— Вашбродь, а вы в приметы верите?

Вопрос был хороший, и врать на него не следовало.

— Не верю, — сказал я. — А в то, что человеку легче идти, когда за спиной ничего не висит, верю крепко. И вот в этом ваши приметы правы.

— Мудрёно.

— Проще некуда. Ты матери отослал?

— Послал. Нынче с почтой.

— Ну вот. Стало быть, за спиной у тебя чисто, и никакая старуха тебе не страшна.

Он вздрогнул.

— Какая старуха?

Кажется, он и забыл, что мне про неё рассказывал.

— Никакая. Спи спокойно, Семён.

Наумшин довёл меня до шлюпки под утро.

Довёл молча, и я всю дорогу гадал, скажет он что-нибудь или нет.

— Господин подлекарь.

— Слушаю.

— Вы там пили мало.

— Мало.

— И правильно. — Он поглядел на воду. — Только вы, ежели что, к нам приходите. Не по лекарскому делу, а так.

— Приду.

— Ну и ладно.

Больше он ничего не сказал, и попрощались мы кивком.

А я сидел в шлюпке, и мне было хорошо, чего я, признаться, за собой давно не помнил.

Долг берегу, значит. Ну что ж. Я его отдал ещё несколько дней назад, и отдал по всей форме, с распиской и при свидетеле. И долг мой был Евграфу Саввичу.

Теперь можно и выходить.

* * *

Духовенство прибыло рано утром. Спал я часа полтора, и голова у меня была лёгкая и пустая, как после дежурства.

Их было трое. Старший, отец Гавриил, оказался немолодым священником с широким красным лицом и с голосом такой силы, что молебен слышала вся гавань.

Команду построили на верхней палубе. Офицеры стали справа, нижние чины по местам, и начали. Я встал в своём углу, при Новицком и Скородумове. И смотрел на всё это во все глаза.

Не оттого, что я такой уж набожный. За пятьдесят с лишним лет прошлой жизни я в церкви бывал считаные разы, и то по чужим поводам. А оттого, что передо мной делалось то, чего я никогда не видел и больше не увижу.

Служили молебен о путешествующих по водам.

Молитва эта старая, и слова в ней такие, что их не выдумаешь. О плавающих. О тех, кто в море. О сохранении от бури. От потопления и от всякой напасти. Я слушал и не пропускал ни слова.

Сто тридцать человек стояли передо мной и слушали, и стояли совсем иначе, чем на смотру.

Тут не было ни одного равнодушного. Все стояли одинаково серьёзно: и молодые из последнего набора, и старики вроде Евдокимова, обошедшего уже полсвета, и Наумшин с его окаменевшим лицом, и Фёдоров, опиравшийся на самодельный костыль.

Все они нынче уйдут туда, откуда возвращаются не все. И все они это знают лучше меня.

Потом стали святить.

Отец Гавриил пошёл по палубе с кропилом, и за ним двинулись остальные. Окропили шканцы и штурвал. Потом дошли до компаса, и я заметил, как рулевой при этом наклонил голову.

Потом спустились вниз.

К лазарету я сбежал по трапу вперёд них, потому что мне