Начало пути - Игорь Алмазов

Наверху возились, а я стоял и слушал. Кто-то подлез снизу, кто-то принял вес. Матрос заорал так, что чайки шарахнулись от воды.

— Тише! — крикнул я. — Тише работайте!

— Да тише некуда! — рявкнул сверху Наумшин.

Часов у меня не было, и я считал по себе: сто двадцать своих ударов на минуту напряжения, стало быть, тысяча двести ударов и есть мои десять минут. Пульс частый, потому как момент волнительный.

Потом сверху пошло движение вниз, и я увидел, что его спускают вдвоём. Правая рука у него висела совершенно отдельно от всего остального.

Вот тут я уже понял, что там.

Его положили на палубу, и вокруг стало тесно.

— Расступись! — гаркнул Евдокимов. — Дай пройти!

Я опустился на колени.

Было ему лет двадцать, и я его прежде не видал. Лицо серое, губы белые, и дышал он часто и мелко, как дышат люди от сильной боли.

Правое плечо выглядело не так, как должно.

Округлость, какая бывает у здорового плеча, пропала. Вместо неё под кожей выпирал плечевой отросток лопатки, а ниже, под мышкой, я нащупал бугор, которого там быть не должно. Рука висела, чуть отведённая от тела, и прижать локоть к боку он не мог.

Вывих плеча, передний и самый обыкновенный. Таких я в прошлой жизни вправил, наверное, сотни две.

— Звать как?

— Ми… Михей, — выговорил он. — Ваш… вашбродь, руку…

— Рука на месте. Слушай меня и не дёргайся.

Я сделал то, чего здесь не делает никто и на что у меня ушло полминуты.

Взял его за запястье и нашёл пульс. Ровный, наполнение хорошее.

— Пальцы чувствуешь? — спросил я.

— Чую… — простонал он.

Я тронул кожу на плече снаружи, где идёт ветка нерва, которую при таком вывихе рвёт чаще всего.

— Тут чуешь?

— Чую… колется.

— А тут?

Я прошёл по предплечью, по кисти, по каждому пальцу отдельно. Всё живое.

Для стоящих кругом я просто зачем-то щупал руку. Но всё было куда сложнее.

При вывихе головка кости уходит вниз и вперёд и ложится ровно туда, где проходят нерв и сосуды. И бывает, что она их пережимает или рвёт. Вправишь такому плечо, а он останется с рукой, которая не поднимается и ничего не чувствует, и виноват будет лекарь, потому что до вправления никто ничего не проверял.

А ещё бывает, что это вовсе никакой не вывих. Бывает перелом шейки кости, и выглядит он почти так же. Вправишь такой перелом как вывих и доломаешь человека окончательно. Я это проверил тоже.

Я прошёлся пальцами по ключице и лопатке, а после по самой кости сверху вниз. Хруста нет, боль только в суставе.

Вывих. Чистый.

— Ну, слава богу.

— Что, вашбродь? — прошептал Михей.

— То, что рука твоя останется при тебе. Лежи.

— Держите его, ребята, — сказал кто-то за моей спиной. — Я вправлю.

Я обернулся.

Скородумов уже снимал сюртук, и по лицу его я видел, что он знает, что делает.

— Владимир Гаврилович, погодите.

— Чего годить? — Он присел рядом. — Дело нехитрое: двое за туловище, я за руку, и рванём. Я на «Диане» так троих вправлял, и все ходят.

— Знаю, что вправляли. И знаю, как.

Он не дурак и не костоправ с базара, и делал ровно то, что делают на всяком флоте и во всяком госпитале этого века. В трёх случаях из четырёх оно и выходит.

Вопрос был в четвёртом случае.

— Владимир Гаврилович, — сказал я тихо, чтобы не слышал матрос. — Ежели вы рванёте, а мышца у него сведена, вы её порвёте. А то и ключицу сломаете, я такое видал. И станет у нас в первый же день плавания калека.

— Так что же, оставить как есть?

— Нет. Вправлять. Только не силой.

— А чем же ещё?

— Временем, — сказал я.

Скородумов посмотрел на меня, как смотрят на человека, сказавшего глупость.

Вокруг собралась вся вахта, и Новицкий стоял тут же, скрестив руки, и молчал. Он не вмешался ни разу, и я после понял, что он нарочно смотрел, чем это кончится.

— Ваша воля, Андрей Ильич, — сказал Скородумов. — Только ежели через четверть часа не выйдет, дозвольте по-своему.

— Согласен.

Дальше я работал медленно и аккуратно.

Первым делом я велел его посадить.

Именно посадить, а не уложить и не держать на весу. Я велел привалить его спиной к бухте каната и подложить под локоть свёрнутую куртку так, чтобы рука ни на чём не висела, а лежала.

Покуда рука висит, мышца тянет и держит кость снаружи, а как только вес снят, она начинает отпускать.

— Михей. Слушай меня. Я тебя сейчас не трону.

— Как не тронете?

— Так. Мы с тобой посидим.

Он вытаращился на меня. Кругом зашумели.

— Дышать умеешь?

— Дык…

— Не умеешь. Слушай. Вдох носом на четыре счёта и выдох ртом на шесть, длинный, как будто свечу тушишь. И так, покуда не скажу. Считать буду вслух.

И мы стали дышать.

Я сидел на палубе рядом с матросом, среди вахты, в виду низкого финского берега, и считал вслух, как считал прежде сотни раз. Раз, два, три, четыре. Выдох.

Кругом стояли и смотрели, и я спиной чувствовал, что половина считает меня помешанным.

Плечо, знал я по прошлой жизни, не вправляется потому, что мышца, сведённая от боли, держит кость мёртвой хваткой. Она не может отпустить, покуда человеку больно и страшно. И всякий, кто пытается перебороть её силой, борется вовсе не с суставом. Он рвёт живое мясо.

А если дать телу успокоиться, снять вес с руки и заставить человека дышать ровно, мышца, я знал, начинает уставать. И через десять минут она отпускает сама, и тогда кость становится на место сама собой.

Никакого чуда. Просто в этом веке никто не может позволить себе ждать четверть часа, когда человек орёт.

На восьмой минуте Михей перестал дрожать.

На двенадцатой он вдруг заговорил.

— Легче стало, вашбродь.

— Знаю. Дыши дальше.

Я тронул его плечо, и мышца под пальцами была уже не камень.

— Владимир Гаврилович, помогите. Возьмите простыню и обведите ему вокруг груди, под мышкой, вот так. И тяните в свою сторону, ровно, без рывка. Ваше дело — держать его на месте.

Скородумов взял конец простыни и упёрся.

— Михей, гляди на меня. Что ты вчера ел?

— Чего?

— Что ел, спрашиваю.

— Дык… кашу…

Я взял его за предплечье и локоть и повёл руку от себя, вниз по оси, плавно и всем весом, безо всякого рывка.

— С маслом кашу-то?

— С… с маслом…

И, продолжая тянуть, я стал разворачивать его руку наружу.

Медленно. Так медленно, что со