Начало пути - Игорь Алмазов

— Резонно, — согласился Филатов и улыбнулся.

И отступил, потому что своё он уже сделал. Он вслух, при старшем офицере, перечислил все места, где меня видели.

— Ладно, — сказал старший офицер, которому всё это надоело. — Барон, выпишите ему из журнала что нужно. Под вашу ответственность. Сам журнал из рук не выпускать.

— Слушаюсь!

* * *

Переломы я показывал Врангелю в тот же день после обеда, и показывал на нём самом.

— Первое. Как отличить перелом от ушиба.

— По боли?

— Нет. Боль бывает страшная и при ушибе, — я взял его за предплечье. — Глядите, ваше благородие. Первое это вид. Ежели кость сломана и сдвинулась, рука или нога выглядит не так, как должна. Изгиб не там, где сустав, укорочение, вывернутая стопа.

— А ежели не сдвинулась?

— Тогда второе. Нажимайте вдоль кости пальцем, помалу, от здорового места к больному. При ушибе болит всё вокруг, а при переломе есть одна точка, на которой человек взвоет.

Врангель немедленно стал давить себе на голень.

— Не на себе.

— А как же учиться?

— На мне, — сказал я и подставил руку.

Он давил, а я объяснял, и это был первый раз за две жизни, когда я работал наглядным пособием.

— Третье, и самое важное. Что делать нельзя.

— Ну?

— Вправлять. Никогда, ни при каких обстоятельствах, покуда нет лекаря.

— Отчего же? — удивился мичман.

— Оттого, что вы не видите, куда пошёл осколок, — я показал у него на предплечье. — Кость ломается косо, и обломок острый. Рядом с ним идут жила и нерв. Вы дёрнете, чтобы поставить всё как было, и загоните этот обломок в жилу. И человек истечёт кровью изнутри, а вы этого даже не увидите, потому что снаружи целая кожа.

Барон помрачнел. Прозвучало это серьёзно.

— А что тогда?

— Обездвижить как лежит и не выпрямлять. Привязать к чему-нибудь прямому и жёсткому по всей длине, и обязательно захватить сустав выше и сустав ниже перелома.

— Отчего оба?

— Оттого, что ежели захватить только один, кость будет ходить при всяком движении, и обломки станут пилить мясо всю дорогу, покуда его несут.

Врангель молчал, и я видел, что он это себе укладывает.

— А ежели кость наружу? — спросил он.

— Тогда не трогать вовсе и не вправлять обратно, даже если очень хочется, — объяснил я. — Прикрыть чистым, обездвижить и звать меня бегом.

— Отчего не вправить-то? Она же торчит.

— Оттого, что вы вместе с ней загоните внутрь грязь. И через три дня начнётся антонов огонь, и придётся отнимать ногу, которая могла бы срастись.

Он подумал.

— Андрей Ильич, а откуда вы всё это знаете?

Вопрос этот мне задавали уже раз двадцать, и всякий раз я отвечал про книги. Только Врангелю врать не хотелось.

— Из опыта, — сказал я. — И из книг. И из того, что видел, как делали неправильно.

— Хороший ответ, — сказал барон.

Выписки из журнала Врангель принёс мне вечером, и переписаны они были чисто и разборчиво, с указанием часа.

Мы разложили их вместе с моими столбиками прямо на койке.

И картина стала понятна сразу.

Она вылезла так ясно, что я даже не поверил, и мы пересчитали заново.

— Правый борт, — сказал Врангель.

— Правый.

— Всякий раз, как мы идём левым галсом и кренимся на правый борт, воды прибывает вдвое, — он водил пальцем по своим строчкам. — А как перекладываемся, приток падает. Гляньте, вот тут. Двадцать восьмого перекладывались в шесть пополудни, и с шести до полуночи почти сухо.

— Сходится.

— Андрей Ильич, — сказал он медленно. — Так это выходит…

— Выходит, — сказал я.

И тут мы поглядели друг на друга, потому что оба поняли одно и то же и оба обрадовались, как дети.

Всё это время мы искали течь внизу, под водой. И искали правильно, потому что где же ей ещё быть.

А выходило, что она выше.

Есть у корабля полоса борта, которая на стоянке стоит сухая, над водой. Но стоит шлюпу лечь на борт, и эта полоса уходит в воду. И покуда он так идёт, она под водой, и через неё сочится. А ляжет на другой борт, и она снова над водой и сухая.

Оттого Качанов и не нашёл. Он ползал по трюму, щупал подводную часть и киль, и всё было честно сухо.

Он искал не там.

— Пойдёмте к плотнику, — сказал Врангель, вскакивая.

— Погодите, ваше благородие, — остановил его я. — Пойдём мы к нему вдвоём, и говорить будете вы.

— Отчего я? — удивился мичман.

— Оттого, что вы мичман, а я подлекарь. Ежели я приду и стану объяснять корабельщику, где у него течь, он меня выслушает и после возненавидит.

Врангель поглядел на меня с удивлением.

— А вам не обидно?

— Мне надо, чтобы дырку заткнули, — сказал я. — А чья это будет заслуга, дело десятое.

Плотник Качанов слушал барона Врангеля молча, и лицо у него делалось всё мрачнее.

Потом взял выписки, поднёс к фонарю и долго водил по ним пальцем.

— Батюшки светы, — сказал он наконец.

— Что? — спросил я.

— Так я ж и правда… — он поднял голову. — Я ж под водой глядел. Я выше и не смотрел вовсе. Кто ж выше-то глядит.

— Стало быть, поглядите теперь.

Мы отправились с плотником вдвоём — Врангелю это было не по чину. Искали довольно долго, на палубе к нам присоединился боцман Евдокимов и пара матросов.

Наконец, при фонарях, нашли паз в правом борту между шпангоутами.

Я полез туда вместе со всеми и ничего бы не разглядел, если бы не показали. Обыкновенная щель между досками обшивки, конопаченная, как и прочие. Только конопать в ней сидела дурно.

— Гляньте-ка, — Качанов ковырнул её ногтем, и оттуда выкрошилось. — Пакли мало положили. И дёгтем сверху замазали, чтоб не видно.

— Отчего так? — спросил я.

— Оттого, что торопились, — плотник сплюнул за борт. — Судно в одну зиму строили, я вам говорил. Конопатчиков нанимали кого попало, подённо. Вот кто-то и схалтурил, а сверху залил, чтоб приёмка не заметила. Оно ж сухое стоит, покуда корабль ровно идёт.

Он поднялся и вытер руки.

— Никиту сюда зовите.

Конопатил Никита Федотов.

Я стоял и смотрел, как он работает, и работал он красиво, как всякий человек, знающий своё дело двадцать лет.

Он разгонял паз железкой, выбирая гнилую паклю. Свивал новую прядь и загонял её конопаткой, слой за слоем, ударяя мушкелем, и всякий удар выходил одинаковой силы. Потом заливал горячей смолой.

Работал он с мокрой тряпкой на лице, как я велел в августе, и снимал её только затем,