Начало пути - Игорь Алмазов

по-книжному, а он — руками, за двадцать лет. Вода в бочках действительно перебраживает и потом делается годной, и по этой примете моряки её и пили спокойно, и триста лет ходили вокруг света.

Только вот перебраживала не всякая.

Вслух я этого говорить не стал, а сперва посчитал.

— Арсений Кузьмич, а вот скажите: сколько бочек вы за прошлое плавание выкинули?

— Дык… — Он почесал бакенбарду. — Бочек десять было. Совсем зацвели, хоть выливай.

— И списывали их вы?

— Я, кто ж ещё, — мрачно сказал баталёр.

— Ну вот, — сказал я. — Отчего же те десять не отстоялись, а прочие отстоялись? Вода одна, налив один, стояли рядом.

Тут была вся суть, и он это почувствовал раньше, чем понял. Человек не станет чинить того, что, по его мнению, портится от природы. Зато он охотно чинит то, что портится не у всех.

— Дык… бочка виновата, — сказал он наконец медленно. — Оно и правда. Иная бочка воду держит, а иная нет. Мы их так и знаем, худые-то.

— А отчего одна держит, а другая нет?

— А кто её знает.

— Вот и я не знаю досконально, — честно сказал я. — А знаю, что в старом дереве остаётся то, отчего портится новая вода. Промой её хоть трижды, а в щелях сидит. И покуда сидит, вода в такой бочке не отстоится никогда, а будет цвести до самого Рио.

— И чего с ней делать?

— Обжигать изнутри. Не мыть, а обжигать. Тогда старое выгорит, и бочка станет как новая.

Любушин думал долго. Он вообще думал не быстро, но, подумав, держался за своё крепко.

— Это к плотнику, — сказал он. — И это работа.

— Работа. Зато вы к Рио придёте с полными бочками, а не с десятью пустыми и списанными.

Он усмехнулся.

— Ну а второе у вас чего? — спросил Любушин. — Вы ведь с двумя вопросами пришли, я вас знаю.

Я усмехнулся. За полтора месяца он меня и вправду выучил.

— Второе — это уголь.

— Какой уголь?

— Древесный, толчёный. Кладём его в бочку в холщовом мешке. Он вбирает в себя всё, отчего вода портится, и тогда она и перебродит скорее, и слизью не пойдёт.

— Это кто ж такое выдумал?

Вот тут я приготовился заранее и назвал имя.

— Академик Товий Егорович Ловиц, в Петербурге. Он лет тридцать назад доказал, что уголь очищает и воду, и вино, и всё что угодно. Про это в Академии наук печатано.

Тут я не соврал ни в одном слове. Ловиц открыл это в восьмидесятых годах прошлого века, открыл в Петербурге и печатал об этом.

Другое дело, что Товия Егоровича тринадцать лет как нет на свете, а труды его до баталёра Любушина не дошли и дойти не могли.

Зато слово «академик» и слово «Петербург» произвели ровно то действие, на которое я рассчитывал.

— Академик, — с уважением повторил баталёр. — Ишь ты. А много его надо, угля-то?

— Много, — сказал я. — Столько, сколько у меня нету. У меня три мешка, а бочек у вас полтораста. Поэтому положим в те, что похуже, и в те, что пойдём пить первыми.

Он поглядел на меня внимательно.

— Свой, что ли, уголь?

— Свой.

— На жалованье брали?

— На жалованье.

Любушин помолчал.

— Чудно, — сказал он. — Ну ладно.

И тут же сделался деловым, будто у него отняли повод спорить и стало легче.

— Только вы, ваше благородие, вот чего имейте в виду. Я вам этого сам не сделаю.

— Отчего?

— Оттого, что вода казённая и бочка казённая, — ответил он. — Ежели я в казённую бочку суну мешок, а бочка после протечёт, отвечать мне. И обжигать я плотнику велеть не могу, он мне не подчинён. Тут надобен приказ.

— Чей?

— Известно чей. Я доложу шкиперу, шкипер понесёт к Петру Ивановичу, а Пётр Иванович — к капитану. И ежели Василий Михайлович велит, так хоть все полтораста обожжём, и я первый пойду.

— А ежели не велит?

— А ежели не велит, так и не надо, значит, — спокойно сказал баталёр. — Он про воду знает.

Он ушёл, а я остался стоять у бочек и думать, что дела свои я тут вести научился, а вот шагать через голову так и не выучился, да и не выучусь.

Через два дня по шлюпу был приказ.

Бочки, которые пустеют, велено было не мыть, а вычищать и выжигать изнутри, о чём плотнику Качанову иметь особое попечение. В бочки с водою, идущие в расход первыми, класть толчёный уголь в холщовых мешках. Баталёру о состоянии каждой бочки вести особый счёт и по нему докладывать.

Про подлекаря Вершинина в приказе не было ни слова.

Я прочёл его дважды и, признаться, был доволен как никогда в этой жизни.

Потому что это и значило, что сделано правильно.

* * *

И третье дело я устроил в тот же день. Оно далось труднее всего.

Возле каждой бочки на палубе висела кружка.

Одна на всех, и я на неё глядел вторую неделю. Матрос подходит, черпает, пьёт, вешает обратно. Следующий берёт ту же кружку и пьёт из неё же.

Сто тридцать человек из одной кружки.

Для них это было так же естественно, как дышать. Никому и в голову не приходило, что тут что-то не так, и объяснить мне это, не поминая заразы, было почти невозможно.

Но всё-таки почти. Я подошёл к боцману.

— Герасим Иванович, дозвольте вопрос.

Евдокимов обернулся.

— Дозволяю.

— Ежели у нас на палубе кто-нибудь занеможет животом, много ли времени пройдёт, покуда занеможет вся артель?

Боцман подумал.

— Дык быстро. День, много два.

— А отчего, как полагаете?

— Так известно отчего, — он пожал плечами. — Один захворал, и пошло по артели. Так завсегда.

— А ежели я вам скажу, что оно идёт через вот эту кружку?

Евдокимов поглядел на кружку, висящую на бочке, потом на меня.

— Через кружку?

— Через неё. Больной попил, кружку повесил. Здоровый взял и попил после него. И на другой день здоровый лежит.

Боцман потёр подбородок.

Я говорил вещь, которую в этом веке доказать нечем.

— Мудрёно, — сказал он наконец.

— Мудрёно. А вы вспомните, Герасим Иванович: когда у вас на «Диане» шёл понос, кто заболевал первым?

— Так ведь… — Евдокимов задумался всерьёз. — Артелями и шло. Одна артель ляжет, после другая.

— А отчего не весь корабль разом? Едят-то все одно и то же.

Боцман открыл рот.

И закрыл.

— А ведь верно, — сказал он медленно. — Артелями и шло. Я про это и не думал.

— Вот и я про то.

Он ещё подумал.

— И что вы предлагаете?

— Малость. Чтобы у всякой артели