Начало пути - Игорь Алмазов

— Это можно, — сказал Евдокимов. — Кружек хватит. С Арсением сговоримся.

— И вот ещё что. Ежели у кого понос, пусть не лезет к бочке. Пусть ему носят.

— И это можно. — Он помолчал. — Андрей Ильич, а вы это откуда взяли?

Я устал отвечать на этот вопрос честно, потому что честного ответа у меня не было.

— Наблюдал, — сказал я. — Долго.

* * *

Юнгу Ермакова я позвал в тот же вечер, потому что подошёл срок.

Рука его зажила окончательно. Ссадина затянулась розовым, отёка не было, железы под мышкой не прощупывались. Я снял последнюю повязку и велел сжимать и разжимать кулак, покуда не устанет.

— Ну, всё. Больше не приходи с этим.

— А со спиной? — спросил он тихо.

— А со спиной приходи. Раздевайся.

Он разделся и сел спиной ко мне, и я взялся за тот самый узел под левой лопаткой.

Работа была тихая и долгая. Мазь, потом разминание пальцами, потом растяжка. Рубец надо продавливать поперёк волокон помалу, покуда терпимо, и всякий раз чуть глубже.

— Больно?

— Терпимо.

— Скажешь, когда станет нетерпимо. Мне надо, чтобы ты терпел, а не геройствовал.

Он молчал, и я работал.

За эти дни я к мальчишке привык, а он ко мне. Он приходил, раздевался и садился спиной, и мы молчали, и молчание это было спокойное, какое бывает между людьми, которым не надо друг друга занимать.

И вот в это спокойное молчание я и вложил свой вопрос.

— Илья, я тут посчитал.

— Чего посчитали? — не понял он.

— Твои деньги.

Спина у него под моей рукой напряглась, и я это почувствовал сразу.

— Не дёргайся, я работаю, — я нажал чуть глубже. — Так вот. Три года по гривеннику на именины и что перепадёт от гостей. Это, ежели считать щедро, рублей десять. Пусть двенадцать.

— Ну.

— Подьячему заплатить. Вдове заплатить. От вашей губернии до Кронштадта доехать, а это не близко. И кормиться в дороге, — я перешёл на другое место. — У меня, Илья, не сходится. У меня втрое не сходится.

Он молчал долго.

— Я продал кой-чего, — сказал он наконец.

— Знаю. Ты мне это в августе говорил, — я не отпускал его лопатку. — А теперь скажи мне другое. Ты дворовый мальчишка пятнадцати лет. Ты снёс с барского двора вещь. Кому ты её продал?

— Дык… человеку.

— Какому? — Ермаков дёрнулся, и я его придержал. — Сиди. Я тебе объясню, отчего спрашиваю, а после сам решишь, говорить или нет.

— Ну?

— Ты снёс краденое, — я говорил ровно, продолжая работать. — И пошёл с ним к скупщику, потому что на базаре барскую вещь не продашь: тебя за неё и возьмут. А скупщик, Илья, человек тёртый. Ему приходит мальчишка в холщовой рубахе с барским серебром. — Я помолчал. — И вот теперь думай: что он с тобой сделает?

Юнга не отвечал. Я уже догадался, что он от меня что-то скрывает. Рассказал мне правду, да не всю. А потому я продолжил расспрос:

— Я тебе скажу что: он отберёт вещь и даст тебе гривенник. А после пойдёт к твоему барину и скажет: у тебя, батюшка, дворовый ворует, вот доказательство, дай награду. И получит и вещь, и награду, а тебя выпорют насмерть.

Он сидел неподвижно. Отвечать мне пока что не решился.

— А с тобой этого не случилось, — сказал я. — Больше того, тебе не только заплатили, но и подьячего сыскали, и вдову нашли. А это уже не скупщик. Это человек, у которого есть связи и который на тебя потратил труд.

Тишина.

— Илья.

— Не могу ответить, вашбродь, — глухо сказал он.

Я остановился и убрал руки.

— Не можешь или не хочешь?

— Не могу, — повторил он. — Я слово дал.

Я сел на сундук и поглядел ему в затылок.

Ни на волос он мне не соврал. Всё, что он рассказал в августе, было правдой. И подьячий был, и вдова, и гривенники он копил три года.

Только это была правда с изъятием.

Он вынул из неё одного человека и рассказал мне всё остальное так, чтобы дыра не бросалась в глаза. И проделал он это в пятнадцать лет, ночью, перед человеком, который мог его сдать наутро.

Ай да юнга.

— Хорошо, — сказал я. — Не говори.

Он обернулся, и на лице у него было недоверие.

— Не станете спрашивать?

— Не стану. Слово есть слово, а я тебя за язык тянуть не намерен, — я взял банку с мазью. — Только одно скажи, и это я спрошу по-лекарски, а не из любопытства.

— Что?

— Ты сделал что-то плохое, чтобы заработать эти деньги?

Ермаков молчал долго.

— Не знаю, — сказал он.

И вот это было хуже всякого «да».

Скажи он «да», и я бы понимал, что он натворил. А «не знаю» означало, что мальчишка ушёл в двухлетнее плавание, оставив на берегу массу проблем, о которых, возможно, даже сам не догадывается. Или боится говорить.

Я домазал ему спину, велел одеваться и отпустил.

А после сидел и думал, что храню слишком уж много чужих тайн.

* * *

Второго сентября было воскресенье.

Тут надо сказать, что праздников в дальнем плавании я насчитал немного. Воскресенья, дни тезоименитства государя и государыни да день святого, чьё имя носит корабль. И всё.

В воскресенье команду от тяжёлых работ освобождают, читают молитву, дают чарку и кормят лучше обыкновенного. Это я усвоил в первое же воскресенье.

Молитву читал сам капитан.

Служить у нас было некому, священника на шлюпе нет, и потому Головнин стоял с книгой на шканцах и читал сам, и читал негромко, а слышно было до бака.

После разошлись, и палуба у нас сделалась похожа на деревенскую улицу в праздник.

Я стоял и глядел на это с большим интересом.

Кто-то спал прямо на палубе, подложив свёрнутую куртку. Двое чинили рубахи. Один резал что-то из кости и, судя по лицу, резал уже давно. Артель играла в кости на щелчки, потому что денег ни у кого не осталось: все спустили на берегу.

Тиханов сидел на бухте с папкой и рисовал играющих.

Матюшкин нашёл меня сам.

— Двенадцатый день, Андрей Ильич. И восьмой от выхода.

— Как оно?

— Странно, — сказал он и задумался. — Меня уже не мутит. То есть совсем. Я нынче обедал и даже не вспомнил.

— Вот и славно. Тело привыкло.

— Так неужто всё? — он посмотрел на меня с надеждой.

— Не всё, — я решил его не обнадёживать. — Тут, ваше благородие, вот в чём штука.