Начало пути - Игорь Алмазов

Глава 22

Качанова я нашёл в трюме, при фонаре. Он сидел на корточках у льяла, искал протечки.

— Ну? — спросил я вместо приветствия.

— Баранки гну, — огрызнулся плотник. — Прошу прощения, господин подлекарь. Нету протечек. Второй раз лазаю.

— Совсем нет?

— Совсем, — он с трудом поднялся. — Я вам не мальчик. Я тридцать лет по трюмам ползаю. Пазы сухие, конопать держит, дёготь целый. Подводную часть щупал руками до самого киля. Нету течи.

— А вода? — спросил я.

— А вода прибывает, — сказал Качанов. — Вот вам и весь мой сказ.

Мы постояли и помолчали.

В любом веке это самый скверный разговор, какой я знаю. Есть беда, она растёт, и она не там, где её ищут.

— Никанор Иваныч, а шкиперу вы сказывали?

— Докладывал. Он велел глядеть дальше, — плотник хмыкнул. — А как я дальше гляну, ежели я уже везде глядел?

В прошлой жизни я слышал такое от коллег раз двести. Больной болеет, анализы чистые, и всё, что можно посмотреть, просмотрено дважды. Дальше врач начинает злиться и говорить, что больной симулирует.

А правда состоит в том, что смотреть надо было в другом месте.

— Дайте-ка мне ваши записи.

— Какие?

— Все за три недели. Прошка ведь мерил и писал?

— Записывал, куда денется, — Качанов порылся за пазухой и вытащил свёрнутые листы. — Вот. Мелом на переборке начинали, а после я велел ему на бумагу переносить.

Я взял бумаги и полез наверх.

В лазарете при свече я разложил всё перед собой и стал переписывать в столбик.

У меня были замеры за три недели, по два на день. Все они были выписаны в столбик, и всякий раз, когда я прежде на них глядел, я смотрел только на итог: прибывает воды больше или меньше.

А нынче я стал считать разницу между соседними числами.

Не сколько воды стало, а сколько её набралось между двумя замерами. И вот эти разницы я выписал отдельно.

И картина сделалась совсем другая.

На рейде приток шёл ровно и понемногу и убывал день ото дня, как и обещал плотник. Дерево набухало, пазы сходились, и всё тут было честно.

А вот с двадцать шестого числа, как мы вышли, началось иное.

Приток стал скакать.

За одни двенадцать часов набиралось столько, что мне впору было хвататься за голову. За другие двенадцать почти ничего, меньше даже, чем в лучшие дни на рейде.

Я пересчитал дважды, потому что не поверил.

Ровно та же картина, какую я видал у больных, которые жалуются, что им то худо, то ничего. Молодой врач в таком случае говорит, что больной путается. А старый спрашивает, что тот делал в те часы, когда было худо.

И вот тут я задал себе вопрос, которого на этом корабле не задал никто.

Что делал шлюп в те часы, когда прибывало?

Я сидел над своими столбиками и понимал, что ответа у меня нет.

Ветер, курс, галс, крен и погода. Всё это записывается по часам и лежит в одном месте.

В вахтенном журнале.

Куда подлекарю Вершинину ходу нет ровно никакого.

* * *

Мичмана Врангеля я перехватил утром у трапа, когда он сменился с вахты.

— Ваше благородие, дозвольте на два слова.

— Хоть на десять, — он обрадовался мне совершенно искренне. — Я, признаться, вас искал. Вы мне про переломы обещали рассказать.

— Помню. Покажу нынче же. Только у меня к вам сперва дело, и дело странное.

— Тем лучше.

Я изложил в четырёх фразах: вода прибывает, течи нет, числа скачут. И мне нужно знать, что делал корабль в те часы.

Врангель перестал улыбаться.

— Погодите. Вы хотите сличить воду в льяле с вахтенным журналом?

— Хочу.

— Зачем?

— Затем, что ежели приток зависит от того, как идёт шлюп, то течь не там, где её ищут.

Барон постоял, глядя на меня.

А потом сделал такое, чего я не ждал. Он вытащил из кармана огрызок карандаша и записную книжку.

— Диктуйте числа.

— Прямо сейчас, ваше благородие?

— А чего ждать? — искренне удивился он.

Мы просидели на бухте каната минут двадцать, и за эти двадцать минут я понял про этого человека больше, чем за все прежние разговоры.

Он не спросил меня, зачем это подлекарю, и не удивился, что медицинская часть лезет в корабельные дела. Он взял задачу и стал её решать, потому что задача была интересная, а прочее его не занимало вовсе.

— Так, — сказал он наконец. — Двадцать седьмого с полудня до полуночи много. С полуночи до полудня мало. Двадцать восьмого опять много.

— Именно, — кивнул я.

— И вы полагаете, дело в галсе?

— Я ничего не полагаю. Я хочу поглядеть.

Врангель захлопнул книжку.

— Журнал у вахтенного офицера, и мне его никто не даст. Я мичман, третий день на вахте. Если приду и попрошу, меня сразу спросят: с какой стати?

— А ежели попросить старшего офицера?

— Пойдёмте.

Он пошёл так решительно, что я едва поспевал за ним.

* * *

Старший офицер выслушал нас на шканцах и, как я и ожидал, ничего не понял.

— Вода в льяле? — он посмотрел на Врангеля, потом на меня. — Барон, это по плотницкой части.

— Плотник докладывал шкиперу и течи не нашёл, ваше высокоблагородие.

— Так пусть ищет дальше.

— Он искал дважды, — сказал Врангель.

Старший офицер перевёл взгляд на меня, и взгляд этот был холодный.

— А вы, Вершинин, тут при чём?

Вот это был вопрос по существу, и врать на него не следовало.

— Я мерил воду, ваше высокоблагородие. Три недели, дважды в сутки, по уговору с плотником. У меня есть все числа.

— Отчего лекарь меряет воду в льяле?

— Оттого, что в трюме мокро, а мокрый трюм есть первейшая причина болезней в дальнем плавании.

Сказал я правду, хотя и не всю, и звучала она достаточно скучно, чтобы её приняли.

— Гм, — сказал он.

И вот тут за моей спиной раздалось знакомое, ласковое:

— А я, признаться, дивился, отчего господин подлекарь у нас по трюмам ходит.

Филатов стоял в трёх шагах, приветливый и совершенно спокойный.

— Никандр Иванович, — обернулся старший офицер. — Вы что скажете?

— Да ничего дурного не скажу, — лейтенант развёл руками. — Человек радеет. Только вот занятно, Вершинин. Вы у нас и в трюме, и в провизионной, и на смотре при списках, и вот теперь в вахтенном журнале. Экой вы вездесущий.

Он сказал это с теплотой, и всякий услышал бы похвалу. Но не я.

— Такая должность, ваше благородие, — сказал я. — Мне за сто тридцать человек отвечать,