Начало пути - Игорь Алмазов

иди работать. — Я развернул его за плечи. — И вот что запомни. У нас на борту сто тридцать человек, и всякому из них может стать худо в дороге. И ежели с кем-нибудь что случится, ты не смей вспоминать эту бабку. Потому что помрёт человек не от бабки, а от того, что не берёгся.

Дроздов пошёл, оглядываясь.

А я остался у борта, и, честно говоря, мне это тоже не понравилось.

Не оттого, что я поверил в проклятие. В проклятия я не верю и в прошлой жизни не верил.

А оттого, что я знал одну вещь, которой не знал Дроздов.

Устинья умеет читать людей. По одежде и по рукам, по походке, по тому, как человек садится. Она это делает не хуже меня, только выводы свои продаёт как судьбу.

И вот такой человек пришёл к воде и стоит, глядя на уходящий корабль.

Зачем?

* * *

Салют мы отдавали, проходя рейд.

Я как раз спустился в лазарет, когда наверху ударило так, что я присел.

Потом ударило ещё раз. И ещё.

— Честь отдаём, — сказал Скородумов, не поднимая головы от ступки. — Флагу.

Я поднялся наверх.

Пушки били с правого борта, ровно, с расстановкой, и после каждого выстрела дым сносило ветром вперёд по ходу. С берега нам отвечали, и белый дым висел над водой длинными полосами.

На палубе стояли люди и смотрели.

И вот тут я увидел то, ради чего стоило подняться.

Они не радовались. И не грустили тоже. Они просто глядели на берег, вся команда разом, и на лицах у них было одно и то же выражение, которому я не подберу названия.

— Всё, — сказал кто-то рядом со мной. — Отгуляли.

— Теперь до Портсмута, — отозвался другой.

Матюшкина я разглядел на юте, серого, но на ногах и при поручне. Тиханов пристроился у борта с папкой на коленях и рисовал быстро, как рисуют, когда боятся не успеть. Литке с Врангелем о чём-то спорили у гакаборта, и оба размахивали руками.

Берег уходил.

И вот теперь, подумал я, это началось.

Два года. Сто тридцать человек. Океан, Рио, мыс Горн, а после Камчатка и Русская Америка. Всё то, что я читал в книгах в прошлой жизни, сидя в кресле после смены.

И моё собственное слово, записанное во второй тетради месяц назад одним словом.

Ноль.

Красную Горку мы проходили позже, и её уже никто не провожал. Низкий берег, лес, две-три крыши. Просто место, после которого Кронштадт кончился. Хотя я знал, что здесь ещё будут строить, и не раз.

А за Толбухиным маяком открылось. Ветер остался тот же, ровный, зато пришла зыбь от норд-веста, и «Камчатка» стала на неё валиться с боку на бок, мягко и без остановки. Ничего страшного в этом не было. Только я поглядел на молодых из последнего набора, которые ходили по палубе, старательно расставляя ноги, и понял, что дела у меня будут ещё до вечера.

— Андрей Ильич!

Прошка бежал ко мне от кормового трапа, и в руке у него было письмо.

— Вам!

— Откуда?

— Дык не знаю, — он сунул мне конверт. — Оно в сундучке лежало, среди корпии. Я его нынче нашёл, когда укладывал.

Я взял его и оглядел.

Обыкновенный конверт серой бумаги, запечатанный сургучом. Печать была гладкая, никакого оттиска на ней я не разглядел, будто сургуч придавили пальцем.

Ни имени. Ни адреса. Ничего.

Только сверху поперёк чужой рукой было выведено четыре слова:

«Вскрыть по отходе от берега».

— Прохор.

— Я!

— Кто его дал?

— Дык не знаю, вашбродь! — служитель развёл руками, и я видел, что он не врёт. — Я корпию последний раз перекладывал третьего дня, и не было там ничего. Стало быть, после положили.

Третьего дня.

А за эти двое суток у нас побывали комиссия, духовенство, береговые с бумагами и человек тридцать посторонних, которые везли последнее. И кто-то из них знал, где у нас лежит корпия.

Конверт лежал у меня в руках, берег уходил за корму, и возвращаться было некуда.

И вот тут по палубе прошло движение.

Ни крика, ни суеты я не услышал. Именно движение, какое бывает, когда сто человек разом поворачивают головы.

Я поднял глаза.

И понял, что отплытие далось нам не так просто, как я полагал.

Наверху, на грот-марсе, что-то случилось.

Глава 21

Наверху кричали.

Я задрал голову и в первую секунду не понял, на что смотрю.

Грот-мачта уходила вверх, к марсу, и там, где ванты сходятся к площадке, я разглядел что-то висящее. Это был не человек, который куда-то лез. Что-то именно висело, и висело как-то неправильно.

Потом оно закричало снова, и я разобрал слова.

— Держи-и-и!

Марсовые уже бежали по вантам снизу, и бежали быстро, как бегают люди, которые понимают всё раньше слов.

Я сунул письмо за пазуху и рванул к мачте.

— Кто?

— Дык из молодых, — выдохнул Прошка, задрав голову. — Их наверх послали, паруса ставить. Ох ты господи…

Теперь я разглядел.

Матрос, как я понял, сорвался с площадки и упал вниз, но не долетел. Правая рука его застряла между вантами, и висел он на этой руке, а ноги болтались в пустоте.

От палубы до него было саженей восемь.

Это метров семнадцать, если на мой лад прикинуть. С такой высоты человек падает на палубу и остаётся лежать, и лекарь ему нужен уже не для лечения.

— Не тяните! — заорал я вверх, вложив в это всё, что было.

Не знаю, услышали меня или нет.

Наумшина я разглядел уже там. Он поднялся первым, обогнав своих, и свесился с путенс-вант, а его держали за пояс.

— Слышишь меня⁈ — снова заорал я.

Марсовый глянул вниз.

— Слышу!

— За руку не тяни! Не дёргай и не выкручивай! Снимайте вместе с рукой, как есть, понял? Сперва под мышки возьмите и подымите!

— Понял!

Началось то, что я запомнил на всю оставшуюся жизнь.

Внизу, задрав голову, я не мог сделать ровным счётом ничего.

Всю мою жизнь, обе мои жизни, дело обстояло иначе. Больной лежал передо мной, и мои руки делали то, что надо. Даже здесь, в чужом веке, где у меня отняли лекарства и приборы, руки оставались при мне.

А теперь я торчал на палубе, мой больной висел на высоте семнадцати метров, и работали за меня чужие руки.

Полезть я не мог, и вовсе не от страха. Подлекарь на вантах при качке — это второй пострадавший, и снимать пришлось бы уже двоих.

Оставалось кричать.

— Ноги ему