Фантастика 2026-158 - Максим Арх

сарая, вернулся в дом. Мать закончила гладить, рубашка висела на плечиках на гвозде у двери, белая, свежая, с идеально разглаженными складками. В избе пахло горячим хлопком и углем из печи.

Мы сели ужинать. Наваристые щи, чай с молоком, хлеб. Молчание привычное, вечернее, но другое. Не натянутое, как в августе после визита Рябова, не давящее, как в сентябре после моих поездок в Сердобск.

Другое молчание к ожиданию. Завтра отъезд, мать это знала.

Мы оба ели молча, и молчание стояло не стеной между нами, а мостом, по которому ни один не решался ступить первым.

Мать доела. Отодвинула миску и вытерла руки полотенцем. Не встала, не пошла убирать, а осталась сидеть, положив руки на стол, одна на другой, обручальное кольцо поверх левого запястья. Смотрела на меня.

— Леш, — сказала она.

Тихо, без бухгалтерской ровности или привычного делового тона. Другой голос, который я слышал редко, ночной, домашний, материнский.

— Да.

— Ты с лета другой.

Ну да этого следовало ожидать. Еле слышно, с той же интонацией как заметил Митрич, что я стрелял раньше. Или Егорыч когда подметил что я раньше ездил на лошади.

Только у них профессиональная наблюдательность, а у матери нечто более точное и безошибочное, похлеще любого профессионализма.

Я промолчал, а она продолжила:

— Это не из-за обморока или теплового удара. Ты другой. Говоришь, ходишь по-другому. Смотришь тоже не так. Раньше ты… — она замолчала, подбирая слово, и не нашла, — раньше ты был Лешка, мой сын. А теперь ты не знаю кто.

Мы замолчали. Сверчок за печкой тоже давно умолк. Только шуршали и потрескивали угли в печи, и из-за заслонки падал оранжевый отсвет на потолок.

— Мам, — сказал я. — Я Лешка. Тот же самый. Ну ты чего такое говоришь?

Она пристально смотрела на меня. Долго, прямо, не отводя глаз. Карие и усталые глаза, с морщинками от прищура.

Глаза человека, который считает не только рубли и копейки, но и вещи поважнее, и которого не обманешь кедами, палкой из орешника и рыбой на рассвете.

— Может, и тот же, — сказала она. — А может и нет. Я не знаю. Тетя Паша говорит, что ты умом тронулся. Анна Ивановна говорит что в тебя это, как его, переходный возраст. Мужики молчат. Все молчат, а я хожу и ничего не понимаю.

Она опустила глаза на свои руки. Посмотрела на обручальное кольцо, трещины на костяшках и заусенцы. Помолчала.

— Отец твой тоже был упрямый. Когда все говорили не надо, он делал по-своему. Трактор чинил в грозу, потому что утром надо идти пахать. Крышу крыл один, потому что никто не пришел помочь. Сено косил с температурой, потому что дождь шел на следующий день. — Она подняла глаза. — Инфаркт его убил. В сорок один год. На покосе.

Опять настала тишина. Угли щелкали в печи. Оранжевый отсвет плясал на стене.

— Я не хочу, чтобы с тобой случилось что-то, — сказала мать. Голос не дрогнул, но руки на столе сжались, пальцы побелели. — Не хочу, чтобы ты упрямился до смерти. Ты кашляешь. Вон худой какой. Бледный. Бегаешь по утрам по холоду, а у самого температура. Я же вижу, Леш. Я таблетки твои считаю.

Ну конечно, она все считала. Даром что бухгалтер. Каждую выпитую таблетку, поставленный горчичник, градус на термометре. И молчала две недели, как это делают люди, которые знают, что говорить бесполезно, но надеются, что и без слов дойдет.

— Мам, — сказал я. — Я еду завтра в ПТУ на собеседование и на соревнования в субботу. Оба дела нужные позарез. ПТУ ты сама хотела. А на соревнования я хочу уже сам. Одно для тебя, другое для меня. Честная сделка.

Она слушала не перебивая, не кивала и не качала головой.

— Кашель пройдет, — сказал я. — Анна Ивановна сказала, продержится еще неделя-две. Температура уже тридцать семь ровно, почти норма. Бег по чуть-чуть, без нагрузки. Я не убиваюсь, мам. Я делаю это аккуратно.

Она посмотрела на меня с тем выражением, которое я не видел раньше и не мог определить точно что это. Не вера и не неверие, не одобрение и не осуждение. Что-то промежуточное, для чего в русском языке нет одного слова, а нужно три или четыре: «я не понимаю, но я рядом».

— Дядя Толя ждет завтра к вечеру, — сказала она после паузы. — Я ему позвонила, он постелит в маленькой комнате. Поешь у него он борщ варит по вечерам, мясной, ты там нормально поужинаешь. — Мать помолчала. — И рубашку надень завтра белую.

— Надену.

— И аспирин возьми. На всякий случай.

— Хорошо.

— И Леш…

— Да?

Она встала. Убрала миски, стряхнула крошки с клеенки и повесила полотенце на гвоздь. Обычные движения, привычные, экономные, но медленнее обычного, как будто тянула время. У двери в сени она обернулась.

— Кто бы ты ни был, — сказала она, — ты мой сын. Это я знаю точно.

И вышла скрипнув дверь в сенях. Зазвенела ручка ведра, мать пошла к Зорьке на вечернюю дойку, ежедневный ритуал, который не отменяют ни разговоры, отъезды или соревнования.

Я сидел за столом. Белая рубашка висела на гвозде у двери, в лунном свете из окна, яркая и чистая. На полке пачка аспирина, четыре таблетки из десяти.

В горле пробка из кашля, которую я давил весь разговор и которая сейчас, когда мать вышла, наконец-то прорвалась. Три спазма, тихо, в кулак, чтобы она не услышала из хлева.

Завтра в Сердобск.

Глава 22

ПТУ

Пятница, четверть седьмого утра. На крыльце еще темно, только над крышей правления тянулась белесая полоса, рассвет нехотя выползал из-за лесополосы.

Воздух стоял неподвижный, холодный, с запахом палой листвы и угольного дыма из трубы соседнего дома.

Серая папка с завязками лежала под мышкой, под пальто, прижатая к боку. Внутри лежали все документы, перевязанные тесемкой.

Заявление, переписанное от руки трижды, прежде чем чернила легли ровно, свидетельство о рождении в твердой обложке; справка из Покровской школы с подписью Бориса Михайловича и круглой печатью, медицинская справка от Анны Ивановны, фельдшера, с пометкой «по состоянию здоровья к обучению годен», четыре фотографии 3×4, сделанные вчера в фотоателье на Советской; согласие матери, выведенное ее аккуратным бухгалтерским почерком, без единой помарки.

Белая рубашка под пиджаком пахла нагретой ватой и углем, мать погладила еще раз, утром, пока я умывался. На воротнике остался едва заметный коричневый след от слишком горячего утюга, под манжетой, не видно.

Под рубашкой тонкая майка-сетка, под ней горчичник, наклеенный в шесть утра на правый бок, между