1939 - Роман Смирнов

Сергей узнал в шесть утра. Шифровка, четыре строчки. Прочитал, поднёс к пепельнице, чиркнул спичкой. Бумага вспыхнула, скрутилась, почернела. Закурил трубку от той же спички.

За окном — московское утро, тёплое, прозрачное, с тем особенным сентябрьским светом, когда тени длиннее, чем летом, а небо выше. Город не знал. Через час узнает — из радио, из газет, из разговоров на трамвайной остановке. А пока — чай, газета, пуговица на пальто, портфель, проходная. Обычное утро, какие он сам помнил из той, прежней жизни — казарменный подъём, построение, автобус до части. Жизнь, в которой самой большой бедой был невыспавшийся дежурный по роте. Для Польши это утро — последнее мирное. Для Москвы — нет: часы ещё тикали.

Он стоял у окна и смотрел вниз. На соседней крыше голубятник выпустил стаю — белые точки взмыли в серое небо, закружились, рассыпались и снова сбились в ком. Голубятник стоял, задрав голову, следил за ними. Кепка сползла на затылок. Не знал ничего. Ещё не знал.

А на столе — две войны. Одна затухала: финны просили перемирия через шведов, дело шло к договору. Другая занималась: танки Гудериана ломились через Померанию, Люфтваффе бомбило Варшаву, а на дорогах Мазовии колонны беженцев, которых расстреливали с бреющего полёта.

Скоро те же танки развернутся на восток. Два года. Может, чуть меньше — если Гитлер заторопится.

Но сперва закончить здесь. Финляндия — маленькая война, которую мир не заметит за большой. Закончить быстро, пока Европа смотрит в другую сторону.

Голуби на крыше всё кружились. Голубятник не уходил.

Сергей снял трубку телефона.

— Поскрёбышев. Молотова и Шапошникова. Через час.

Глава 39

Перешеек

30 августа — 1 сентября 1939 года. Линия Маннергейма, укрепрайон Суммаярви

Капитан Лайне не спал третьи сутки.

Не потому что стреляли — стреляли мало. Русские ограничивались артиллерией: утром два часа, вечером два часа, как заводская смена. Снаряды ложились перед линией, в нейтральную полосу, иногда залетали в лес, где не было никого, кроме белок и нескольких гнёзд на сухостое. Точность скверная. Ущерб минимальный: разбитый блиндаж, перебитая телефонная линия, один раненый — рядовой Хейкки из третьего взвода, осколок в предплечье, лёгкий. Хейкки перемотали бинтом и он тут же попросил закурить.

Лайне не спал, потому что не понимал.

Пять дней назад русские высадились в Ловийсе. Об этом он узнал двадцать седьмого из телефонограммы штаба батальона, скупой и невнятной: «Десант противника на южном побережье. Сохранять позиции. Подробности следуют». Подробности не последовали. Телефон проработал ещё два дня, потом замолк — не обрыв провода, а тишина коммутатора в Выборге, как будто там некому стало снимать трубку.

Рация оставалась. По ней долетали обрывки: русские перерезали шоссе… резервы из Лахти контратакуют… отбиты… снова атакуют. Потом: шоссе по-прежнему у русских, подходят танки. А потом — приказ из Миккели, от самого маршала: «Удерживать Линию. Помощь будет.»

Помощь. Лайне стоял у амбразуры и думал: откуда? Арифметику он знал не хуже штабных. Резервисты из Оулу и Тампере добирались до перешейка через Хельсинки, по железной дороге. Дорога шла через Ловийсу. Ловийса у русских. Значит — кружным путём, через Миккели и Лаппеенранту, двое суток вместо десяти часов. Если русские не перережут и этот маршрут.

Дот «Sk-5», один из семнадцати на его участке. Метр двадцать бетона, четыре слоя арматуры, амбразура на восток — на лес, на просёлок, по которому должны были прийти русские. Пулемёт «Максим», финский, переделанный, с водяным охлаждением, стоял на станке за бронещитком. Двадцать лент по двести пятьдесят патронов. Хватит на день тяжёлого боя. На два, если жать на гашетку с перерывами.

Но русские не шли. Танки подъезжали к нейтральной полосе, стояли с четверть часа, разворачивались и уезжали обратно. Пехота — далеко, за лесом, в окопах. Ни одной цепи, ни одной атаки. Зачем? Зачем лезть на бетон, когда можно подождать, пока гарнизон доест последнюю банку тушёнки?

Лайне выходил из каземата, садился на бревно у стены, курил. Табак ещё оставался — и это было, пожалуй, единственное, чего хватало без оговорок. Солдаты сидели неподалёку — кто дремал, привалившись к мешкам с песком, кто чистил оружие с тем тщательным упорством, какое бывает у людей, которым нечего делать, но невыносимо сидеть без дела. Ефрейтор Мяккинен раскладывал пасьянс на ящике из-под гранат. Карты были засаленные, с загнутыми углами. Мяккинен переворачивал их медленно, сосредоточенно, будто от следующей карты зависело что-то большее, чем пасьянс.

— Нейтральная полоса, — сказал рядовой Туоминен, не вставая с места. Лежал на спине, заложив руки за голову, глядел в серое небо. — Тихо.

— Тихо, — согласился Лайне.

Туоминен помолчал. Покатал травинку в зубах.

— Капитан, а почему они не атакуют?

— Потому что не надо. У них другая задача.

Туоминен приподнялся на локте, посмотрел в сторону нейтральной полосы — серо-бурая земля, два ряда проволоки, которую обе стороны минировали три года, а теперь обстреливали без всякой цели.

— Тогда зачем мы тут?

Лайне не ответил. Хороший вопрос. Пожалуй, лучший за все четыре дня. И ответ, который у Лайне был — «затем, что приказали», — не годился для девятнадцатилетнего парня из Тампере, у которого мать и две сестры и в кармане недописанное письмо. Да и для самого Лайне, если честно, тоже не годился.

Тридцатого, к вечеру, он собрал офицеров. Собрал — громкое слово: их было двое, и каземат, в котором они сели у стола — бетонного выступа, служившего и столом, и полкой, и подставкой для рации, — не вмещал больше четверых. Лейтенант Виртанен — молодой, из Хельсинки, выпускник кадетского корпуса, чисто выбритый даже здесь, в доте. Прапорщик Койвисто — резервист, в мирной жизни учитель математики из Иматры, в очках с замотанной изолентой дужкой. Оба смотрели на Лайне одинаково — так смотрят, когда хотят задать вопрос, но боятся услышать ответ.

— Снабжение, — сказал Лайне. — Что осталось?

Виртанен раскрыл блокнот. Почерк аккуратный, столбики ровные — блокнот кадетского отличника.

— Продовольствия на четыре дня при полной норме. На шесть — при урезанной. Боеприпасов — пулемётных лент хватает, винтовочных патронов полный комплект, гранат по шесть на человека. Противотанковых мин — двадцать. Горючего для генератора — на трое суток, дальше без электричества.

— Связь?

— Телефон мёртв третий день. Рация берёт только штаб батальона, но штаб и сам ничего не знает. Майор Паюла повторяет приказ маршала: держать.

— Водоснабжение?