1939 - Роман Смирнов

К часу дня шоссе Хельсинки—Выборг было перерезано.

Труднее стало к вечеру.

С запада, со стороны Лахти, подошла финская колонна. Два грузовика с пехотой, человек шестьдесят, и бронеавтомобиль — шведский «Ландсверк», угловатый, с пушечной башней на приплюснутом корпусе. Не тяжёлый, не страшный по меркам настоящей бронетехники — но для пехоты в придорожных канавах страшный достаточно. Колонна шла уверенно: офицер на подножке головного грузовика, разведка по обочинам рассыпалась в цепь заранее.

Бронеавтомобиль упёрся в завал — спиленные сосны поперёк асфальта, кое-как, но достаточно. Башня развернулась, пушка — двадцать миллиметров — ударила по окопам короткими очередями. Снаряды мелкие, но частые, и земля запрыгала вдоль бруствера, выбивая из брёвен щепу. Пехота высыпала из грузовиков и рассредоточилась по канавам.

На холме, у сорокапятки, расчёт из пяти человек. Наводчик — ефрейтор Кулагин, двадцать четыре года, до армии работал слесарем на Кировском заводе. Смотрел в прицел, крутил маховик горизонтальной наводки. «Ландсверк» стоял боком, метрах в трёхстах — хорошая дистанция для сорокапятки, если попасть в борт, а не в лоб.

— Готов? — спросил командир орудия.

— Готов, — сказал Кулагин, не отрывая глаза от прицела.

Первый снаряд лёг в асфальт перед машиной — фонтан крошки, промах на метр. «Ландсверк» дёрнулся назад, башня развернулась в сторону холма. Двадцатимиллиметровка дала очередь по лапнику — ветки посыпались, один осколок срезал ухо заряжающему, тот зажал голову ладонью и потянулся за следующим снарядом молча, не отходя от орудия.

Второй снаряд попал в «Ландсверк» под башню. Тонкая шведская броня — двенадцать миллиметров — не выдержала: машина дёрнулась, из-под башни повалил дым, потом огонь. Экипаж полез через люки — двое выбрались, один не успел.

Без бронеавтомобиля финская пехота продержалась полчаса. Их было шестьдесят, Неверова — четыреста на этом участке, с миномётами и пулемётами. К семи вечера колонна отошла, оставив на шоссе горящий «Ландсверк» и два разбитых грузовика. Машина горела долго, до темноты, и дым от неё тянулся на восток, в сторону Выборга, густой и чёрный.

Финнов похоронили в придорожном кювете — неглубоко, земля здесь каменистая, — рядом с рядовым Лепёшкиным, единственным убитым за день: пуля в шею на переправе, умер раньше, чем Гуляев добрался до него. Гуляев поставил над Лепёшкиным крест из двух палок, связанных бинтом, и долго стоял рядом, не уходил.

Ночью Неверов вышел на связь с Ловийсой. Рация молчала минут десять, потом прорвалась сквозь треск — слова долетали кусками, но главное передал: шоссе перерезано, контратака отбита, потери незначительные.

Из Ловийсы ответили: артиллерийский дивизион на марше, будет к утру.

Неверов выключил рацию и сел у костра. Ординарец принёс тушёнку и сухари — горячего не было, кухня отстала на переправе, застряла с котлом в иле, вытащили только к вечеру. Неверов ел холодную тушёнку прямо из банки, запивал водой из фляги и смотрел на огонь. Костёр развели в яме, прикрытой шинелью с трёх сторон, — чтобы не было видно с дороги.

Завтра с запада придут не шестьдесят, а шестьсот. Финны мобилизуются, стягивают резервы — это закон любой войны, и здесь он работал так же, как везде. Вопрос не в том, придут ли, а в том, сколько продержаться, пока гарнизон Линии Маннергейма не начнёт задыхаться без снарядов и хлеба.

Три дня — столько отводил Шапошников ещё в Москве, перед посадкой на баржи. Три дня и финскому командованию придётся выбирать: снимать войска с Линии или терять их. Неверов доел тушёнку, выбросил банку в темноту и лёг спать прямо на шинели, не снимая сапог.

Глава 38

Котел

28 августа — 1 сентября 1939 года. Москва, Кремль

Шифровки приходили каждые два часа. Поскрёбышев приносил, клал на стол, уходил — бесшумно, как тень, которая научилась открывать двери.

Двадцать восьмого: «Шоссе перерезано. Неверов на позиции. Контратака отбита, потери незначительные. Арт. дивизион на марше к шоссе. Исаков».

Двадцать девятого, утро: «Финны атакуют шоссе с запада, до батальона с бронетехникой. Отбито. Неверов просит боеприпасы. Второй эшелон полностью выгружен. Исаков».

Двадцать девятого, вечер: «На перешейке — демонстрация по плану. Артподготовка, танки вышли на нейтральную полосу, финны ведут ответный огонь. Активных действий не предпринимаем. Мерецков».

Тридцатого: «Шоссе удерживается. Третий полк прибыл. На участке Неверова — бригада. Финны прекратили атаки, окопались в трёх километрах к западу. Исаков».

Листки горели хорошо, тонкая бумага схватывалась мгновенно, от уголка до уголка, и пепел в блюдце уже не помещался. Сергей раздвинул шифровки на столе, рядом с картой, и картина сложилась — не как мозаика, а как перелом кости на рентгеновском снимке: резко, сразу, целиком. Десант в Ловийсе перерезал единственную артерию, по которой финская армия дышала — снаряды, хлеб, приказы, подкрепления. Тридцать тысяч человек в бетонных коробках на Карельском перешейке остались без всего этого.

Он поднялся, подошёл к окну. Москва внизу — конец августа, серое небо с мутным пятном солнца, липы на бульваре ещё густые, но кое-где уже проступает усталость — свёрнутый лист, сухая ветка, запах прибитой дождём пыли. Внизу прогромыхал трамвай. Кто-то нёс авоську с хлебом — батон торчал из сетки и покачивался в такт шагам. Война шла в трёхстах километрах к северо-западу, а здесь батон в авоське, и это стоило хранить.

Шапошников пришёл в десять вечера, с папкой, в которой лежала свежая разведсводка. Сел напротив. На лице — привычная выдержка, но глаза чуть светлее обычного.

— Финны объявили всеобщую мобилизацию двадцать шестого, через три часа после высадки. Быстро. Но развёртывание идёт медленнее, чем по их плану: железная дорога к перешейку перерезана, резервисты из восточных районов не могут добраться. Основные силы мобилизуемых стягиваются к Хельсинки и Лахти. На перешейке — только то, что было до войны. Плюс пограничная стража.

— Настроения?

— Растерянность. — Шапошников позволил себе полуулыбку, редкую, почти незаметную. — Они ждали удара с востока. Готовились двадцать лет. Линия, доты, минные поля. А мы пришли с юга.

— Маннергейм?

— Маннергейм назначен главнокомандующим. Вернулся из отставки. Штаб в Миккели. Приказал: удержать Линию и ликвидировать десант. Но ликвидировать нечем — мобилизация не завершена, а те части, что собрали, нужны для защиты столицы.

Сергей кивнул. Маннергейм — семидесятидвухлетний солдат, умный, битый жизнью вдоль и поперёк — видел арифметику не хуже Шапошникова. Снять войска с Линии — обнажить перешеек. Оставить — и они сгниют без снабжения. Обе двери заперты, а окон в бетонном доте не бывает.

— Потери? — спросил Сергей.