Пробуждение - Роман Смирнов

— Темп хороший, — сказал Сергей. — Но недостаточный.

— Ускоримся, товарищ Сталин. Люди втягиваются.

— Что с Ежовым?

— Допросы продолжаются. Он даёт показания. Много, подробно.

— На кого?

— На всех, товарищ Сталин. На Фриновского, на начальников управлений, на региональных руководителей. И… — Берия замялся.

— Говори.

— На вас тоже, товарищ Сталин. Утверждает, что все приказы исходили от вас.

— Это правда?

— Частично. Многие санкции действительно несут вашу подпись.

Сергей помолчал.

— Подпись — да. Но знал ли я, что подписываю? Знал ли, что за «списками на первую категорию» стоят живые люди, а не абстрактные враги?

— Это — вопрос для суда, товарищ Сталин.

— Именно. И на суде — пусть прозвучит всё. Пусть люди знают, как работала система. Как одни подписывали, не читая, а другие — выбивали то, что нужно было подписать.

Берия смотрел на него странно.

— Вы действительно хотите открытого суда?

— Хочу.

— Это будет… больно. Для многих.

— Будет. Но без боли нет выздоровления.

Первого июля Сергей подписал указ о создании комиссии по расследованию преступлений НКВД.

Председатель — Вышинский. Да, тот самый — прокурор, который вёл показательные процессы. Но именно поэтому — он знал, как система работала изнутри.

Члены комиссии — представители всех наркоматов, армии, партии. Широкий состав, чтобы никто не мог обвинить в предвзятости.

Задача — расследовать, задокументировать, предать гласности.

— Это — переворот, — сказал Молотов, когда увидел указ. — Ты понимаешь, Коба?

— Понимаю.

— Мы все окажемся под ударом. Все, кто подписывал.

— Да. И я — первый.

Молотов снял очки, потёр переносицу.

— Зачем тебе это?

— Затем, что без этого — ничего не изменится. Люди должны знать правду. Должны понять, что произошло. Иначе — повторится.

— А если не простят?

— Тогда — не простят. Но хотя бы будут знать, за что.

Молотов долго молчал.

— Ты стал другим, Коба, — сказал он наконец. — Я знаю тебя двадцать лет. И не узнаю.

— Может, это и есть настоящий я.

— Может. Или…

Он не договорил.

— Или — что?

— Ничего. Просто… иногда мне кажется, что с тобой что-то произошло. Что-то, чего ты не рассказываешь.

Сергей смотрел на него — на этого умного, осторожного человека, который был рядом столько лет.

— Вячеслав, есть вещи, которые лучше не знать.

— Даже друзьям?

— Особенно друзьям.

Второго июля — звонок от Светланы.

— Папа! Ты обещал приехать на выходные!

Сергей улыбнулся — впервые за дни.

— Обещал. И приеду.

— Правда? А то мама говорит, что ты всегда занят…

Мама. Надежда умерла пять лет назад. Светлана говорила о гувернантке — но называла её мамой.

— В субботу, — сказал он. — Заберу тебя, поедем на дачу. Будем гулять, читать, разговаривать.

— Ура! Я буду ждать!

Она повесила трубку, а Сергей ещё долго сидел, держа в руке молчащую трубку.

Глава 37

Отец

Суббота выдалась пасмурной, но тёплой.

Сергей выехал из Кремля в девять утра — раньше, чем планировал. Не мог ждать. После недели, заполненной допросами, докладами, интригами — хотелось чего-то простого. Человеческого.

Светлана жила в квартире на улице Грановского, в Доме на набережной. Элитное жильё для элиты — с консьержами, охраной, отдельным двором. Золотая клетка.

Кортеж остановился у подъезда. Охрана привычно рассредоточилась, перекрывая подходы. Жители дома, выглядывавшие из окон, быстро задёргивали шторы — визит Сталина не сулил ничего хорошего. Обычно.

Сергей поднялся на третий этаж. Дверь открылась раньше, чем он успел позвонить — Светлана ждала.

— Папа!

Она бросилась к нему, обняла. Одиннадцать лет, худенькая, рыжеватые волосы заплетены в косы.

— Здравствуй, рыжик.

Слово вырвалось само — откуда-то из глубины, из памяти тела, которое он занимал. Так называл её настоящий Сталин? Или это его собственное?

Светлана отстранилась, посмотрела на него снизу вверх.

— Ты приехал! Я думала — опять отменишь.

— Обещал — значит, приехал.

За спиной девочки появилась женщина — Лидия Георгиевна, гувернантка. Немолодая, строгая, с седой прядью в тёмных волосах.

— Товарищ Сталин, — она чуть поклонилась. — Светлана Иосифовна собрана. Вещи в машине?

— Не нужны вещи. Мы на день, не больше.

Светлана нахмурилась.

— Только на день?

— На день. Но целый день — только мы вдвоём.

Девочка просияла.

В машине Светлана болтала без умолку.

— А мы поедем на большую дачу или на маленькую? На большой — пруд, можно купаться. А на маленькой — лес, там белки. Я хочу на большую, но если ты хочешь на маленькую, то ладно, я не против, хотя на большой лучше, потому что там ещё качели…

Сергей слушал, кивал, улыбался.

Детская болтовня — бессмысленная и прекрасная. Никаких расстрельных списков, никаких интриг, никакой политики. Просто — ребёнок, который радуется встрече с отцом.

— На большую, — сказал он. — Искупаемся.

— Ура!

Ближняя дача — та, где неделю назад шёл бой — уже была приведена в порядок. Следы от пуль заделаны, ворота восстановлены, тела убраны. Как будто ничего не было.

Но Сергей помнил. И каждый раз, проезжая мимо ворот, видел — не новые створки, а искорёженный металл, кровь на асфальте, тела в серой предрассветной мгле.

Сегодня — не туда. Сегодня — на дальнюю дачу, в Зубалово. Там действительно был пруд и качели. И никаких воспоминаний о бое.

Зубалово встретило их тишиной.

Огромный деревянный дом, окружённый соснами. Пруд — небольшой, но чистый, с мостками для купания. Сад, заросший и немного запущенный.

Светлана выскочила из машины, побежала к качелям.

— Папа, смотри! Они ещё работают!

Сергей вышел следом, огляделся.

Охрана привычно заняла позиции — незаметно, но надёжно. Повар уже хлопотал на кухне — Сергей распорядился заранее. День должен быть идеальным.

— Покачай меня! — Светлана уже сидела на качелях, болтала ногами.

Сергей подошёл, толкнул качели. Легонько, потом сильнее.

— Выше! Ещё выше!

Он качал её и смотрел, как взлетают косички, как мелькает платье. Обычная картина — отец качает дочь. Миллионы отцов делают это каждый день.

Но он — не обычный отец. И она — не обычная дочь.

Через несколько лет она узнает правду. О репрессиях, о расстрелах, о системе, которую создал её отец. О миллионах погибших. О том, что имя Сталина станет синонимом террора.

Как она это переживёт? Как будет