Городской голова. Том 4 - Роман Тард

скрипом, который я за два года полюбил. Всё было покойно, бело, морозно, и в этом зимнем покое города было что-то под стать моему собственному внутреннему покою — будто и город, и я разом вышли после долгого, бурного года на тихое ровное место и отдыхали, не торопясь, перед тем, что будет дальше.

Я и не торопился. Впервые за два года мне некуда было торопиться: не висело над головой ни беды, ни угрозы, ни срочного дела. Можно было просто сидеть у окна и думать — роскошь, которой я почти не знал ни в той жизни, ни в этой, потому что в той вечно спешил по службе, а в этой вечно отбивался да строил. А теперь — сиди, думай, гляди на снег. Серафим сказал бы: поле под паром. Вот я и лежал под паром, тихим зимним вечером, у окна, и думал — обо всём сразу и ни о чём, как думается человеку на покое, оглядываясь на пройденную дорогу.

* * *

За окном падал снег — ровный, неторопливый, бесконечный зимний снег, заваливший к концу декабря и сад, и улицу, и весь город.

Горел фонарь у ворот — тот самый, который я почти два года назад выпрашивал, выбивал, ставил, и который теперь горел сам собой каждый вечер, потому что так было заведено. Я смотрел на этот фонарь сквозь падающий снег и вспоминал — далёкое уже, почти чужое: как стоял у этого самого окна в первый свой бережанский вечер, два года без малого назад, очнувшись в чужом теле, в чужой жизни, не зная ещё ни города, ни людей, ни того, что меня ждёт. Стоял тогда, помню, у тёмного окна — фонаря ещё не было, я его потом выпросил, — глядел в темноту на незнакомый, чужой, враждебный почти город и думал: ну что ж. Ладно. Поехали.

Странно было вспоминать того себя — двухлетней давности, у тёмного окна, ещё Ракитина больше, чем Стрешнева, ещё не понимавшего толком, что с ним стряслось. Тот человек был перепуган, растерян, одинок до отчаяния в чужом, непонятном мире. Он не знал ни как держать себя, ни что говорить, ни кому верить; он играл роль, ежеминутно боясь сбиться; он был самозванцем, чувствовавшим себя самозванцем. И вот этот перепуганный самозванец сказал себе у тёмного окна простое, мужицкое почти «ладно, поехали» — и поехал, и вёз себя два года через паводки, доносы, стройки, смерти, — и довёз до того, кем я стал теперь: до человека, который сидит у того же окна спокойно, по-хозяйски, не играя никакой роли, потому что роль срослась с ним намертво, стала им, и играть больше нечего — есть кого быть.

С этих двух слов — «ладно, поехали» — всё и началось. С тихого, без надрыва, согласия принять доставшееся: чужое тело, чужую семью, чужой запущенный город, чужие долги и чужих врагов.

Я часто думал потом, что в этих двух словах, сказанных в первую ночь, и был весь секрет — если есть какой секрет в том, как чужое становится своим. Не роптать на доставшееся, не отчаиваться, не искать виноватых и не жалеть о прежнем, а сказать «ладно» и взяться. Принять — и работать. Большинство, попав в беду, в чужое, в непоправимое, тратят силы на ропот, на «за что мне это», на тоску о прежнем; и оттого тонут. А кто говорит «ладно, поехали» и берётся за то, что есть, тот выплывает. Я выплыл. Не потому, что был сильнее или умнее других, а потому, что в первую же ночь не стал роптать, а сказал «поехали». С этого всё. Я не выбирал этого — это свалилось на меня, как сваливается на человека судьба, не спрашивая. Я мог бы сломаться, спиться, опустить руки, как опустил их, видно, прежний Стрешнев. А я сказал себе тогда у тёмного окна: ладно, поехали, — и поехал. И вот, два года спустя, у того же окна, за которым горит теперь выпрошенный мною фонарь, я оглядывался на эту дорогу — и видел, что приехал.

Я перебирал в памяти эти два года — медленно, подробно, как перебирают старые письма зимним вечером. Первую растерянную весну, когда всё было чужим и страшным, когда я каждый день боялся выдать себя, не понимал реалий, путался в людях и обычаях. Первый паводок, едва не смывший город, и себя по пояс в ледяной воде. Долгушина, разглядевшего во мне человека и выучившего азам. Дамбу. Школу. Фонари — вот этот самый фонарь за окном. Завод, выстроенный с нуля, с гнильём под видом леса, с бессонными сметами. Гордеева — тёмной нитью через всё, от первого доноса до последнего вздоха у одра. Анну, уехавшую на курсы и вернувшуюся взрослой. Николая, выросшего из мальчика в студента. Аграфену, оттаявшую из настороженной тёщи в почти мать. Варвару с её терпеливой открытой дверью. Целую жизнь — вторую мою жизнь, прожитую за два года так полно, как первая не прожилась за тридцать восемь лет.

Приехал. «Поехали» обернулось приездом. Чужой город стал своим. Чужое тело — мною. Чужая семья — родной. Чужие долги — выплачены, чужие враги — кто примирён, кто похоронен. Запущенное хозяйство — налажено. Я ехал из той тёмной первой ночи неведомо куда, на одном «ладно, поехали», — и приехал сюда, к этому тихому послекрещенскому вечеру, к фонарю за окном, к Аграфене с вязаньем, к детям, считающим в Петербурге дни до лета, к женщине на Торговой, ждущей сватовства, к городу, который стал мне роднее всех городов на свете. Дорога, начатая словами «ладно, поехали», привела домой. И, оглядывая её всю, от тёмного первого окна до нынешнего, со светящимся фонарём, я думал, что не отдал бы этой дороги ни за что — ни за возвращение в прежнюю, нижнеярскую жизнь, ни за иную, лёгкую судьбу. Дорога была трудная, местами страшная, не раз я едва не сорвался; но она была — моя, настоящая, прожитая до конца, в полную силу, и привела она туда, куда стоило прийти. А лёгкие дороги, я знал по прежней жизни, никуда не приводят — по ним идёшь и идёшь, гладко да бесцельно, и приходишь к пустоте. Эта же, трудная, привела к полноте. И за полноту платят трудностью дороги — иной платы за неё нет и быть не может.

* * *

Я вспомнил и другой вечер — летний, прошлогодний, в финале второго года, когда мы с Аграфеной сидели