Городской голова. Том 4 - Роман Тард

болезнь Гордеева, его смерть, похороны, Варвара, Рождество. Целый год уместился в этой тетради, год, равный иной жизни. И, дойдя до чистой страницы, я обмакнул перо и написал — не длинно, потому что главное говорится коротко:

«Конец второго года. Враг похоронен, и я проводил его по-людски. Дети выросли и уехали — вернутся. Варвара ждёт — после сроков посватаюсь. Город налажен и растёт. А теперь — поживём».

Я перечитал. И, помедлив, дописал ещё строку — последнюю в году, и, как вышло, итоговую за всё:

«Два года назад я сказал у тёмного окна: ладно, поехали. Прошлым летом Аграфена сказала: у тебя получилось. А нынче я скажу себе сам, у того же окна, за которым горит мой фонарь: я дома. Не „поехали“ уже, не „получилось“ даже, а просто — дома. На своей земле. Среди своих. Это и есть всё, чего человек может пожелать, и больше этого нет ничего».

Этой записью закрывался не просто год — закрывалась целая пора: пора приживания и борьбы. Дальше пойдёт другая — мирная. И хорошо.

Я закрыл тетрадь, убрал в верхний ящик — к стопке прошлогодних бумаг, к долгушинским письмам, к Анниным письмам из Петербурга. Погасил лампу в кабинете. И вернулся в гостиную, к окну.

* * *

Аграфена уже ушла к себе. Дом затих окончательно. За окном всё падал снег, ровный, бесконечный, заваливший город до весны.

Я думал, стоя у окна, о тех, кто был сейчас далеко и близко разом. О детях в их петербургской зимней жизни, считающих дни до лета. О Долгушине в Вятке, у своей реки. О Варваре в тёплом доме на Торговой, читающей при лампе деловой журнал. О Гордееве под снегом на кладбище, отвоевавшемся. Живые и мёртвый — все они были вокруг меня, даже когда я стоял один.

За стеной, в кухне, дотлевала лучина; где-то под полом возилась мышь; старый дом жил своей ночной, чуть слышной жизнью. Два года назад каждый скрип половицы был мне чужим, настораживал; теперь я знал в этом доме всякий звук, всякий угол. Дом стал мне впору, как становится впору разношенная обувь, — не жмёт нигде, и уже не помнишь, что когда-то был он чужим и тесным.

Фонарь горел у ворот — ровно, как все эти два года, как будет гореть и завтра, и когда меня не станет. Я смотрел на него сквозь падающий снег. Я не знал, сколько ещё мне отпущено — год, десять, тридцать; не знал, что ждёт впереди. Знал одно: что бы ни ждало, я встречу это своим, не чужаком и не самозванцем. И этого было довольно.

Снег всё падал. Фонарь всё горел. И где-то под этим ровным зимним снегом дозревала, дожидаясь своей весны, вся ещё не прожитая, долгая, добрая жизнь.

Эпилог

Своя земля

На Крещение тысяча восемьсот восемьдесят третьего года через Бережанск проездом из Казани в Симбирск оказался советник губернского правления Овсянников.

Тот самый Овсянников, что без малого год назад приезжал сюда с ревизией — строгий, сухой выслуженец, ехавший тогда с заранее сложившимся в Казани мнением, что Бережанск — обыкновенное уездное захолустье, где, как водится, и недоимки запущены, и книги в беспорядке, и голова себе на уме. Та ревизия, помнится, кончилась для него неожиданно: он уехал из Бережанска со мнением прямо обратным тому, с каким приехал, и отчёт написал такой, что в Казани подивились. С тех пор Овсянников Бережанск запомнил.

И вот, год спустя, по дороге в Симбирск по другому делу, он завернул в Бережанск — переночевать, переждать крещенские морозы, сменить лошадей. Не по службе на этот раз; так, проездом. И, не будучи обязан ничем, мог поглядеть на город просто, незаинтересованным глазом — как глядит путешественник, которому ни до чего нет дела, кроме того, что он видит.

* * *

А видел он вот что.

Уездный городок на Волге, занесённый крещенским снегом, — каких по России тысячи и тысячи. Но было в этом городке нечто, чего Овсянников, поездивший по уездам довольно, в других не встречал или встречал редко. Улицы — мощёные, и мостовые из доброго кирпича выглядывали кое-где из-под укатанного снега; видно было, что под снегом не грязь, не колдобины, а ровная кладка. Фонари — не два-три на весь город, как водится в уездах, а вдоль главных улиц, и вечером, как стемнело, их зажгли, и город осветился ровным рядом огней, что для уездного захолустья было прямой роскошью и редкостью. На реке, у пристани, даже зимой, по льду, виден был порядок: склады крыты, подъезды расчищены, не та обычная припортовая разруха. И самый воздух города — Овсянников не умел этого выразить точно, но чувствовал, — самый воздух был не тот, что в захолустье: не сонный, не пришибленный, а какой-то рабочий, живой, бодрый, будто город не доживал, как большинство уездов, а жил с прицелом вперёд.

Овсянников остановился, как и в прошлый раз, у гласного Ивашина, и за ужином, по дорожной привычке расспрашивать, повёл речь о городских делах. И хозяин, добродушный купец Ивашин, рассказывал охотно — и из рассказа его складывалась картина, которую Овсянников и сам уже отчасти видел глазами.

Кирпичный завод — две печи, новейшего, гофмановского устройства, каких на всю губернию считанные единицы; дают столько кирпича, что хватает и на городские нужды, и на продажу. Школа для рабочих детей — открыта осенью, учатся, говорят, бойко; и казанский владыка будто бы взял бережанскую школу за образец для других уездов. Дамба, укреплённая так, что последние два паводка прошли без потерь, тогда как прежде топило каждую весну. Больница расширена, при ней толковый доктор. Дума — в кои-то веки не грызётся на партии, а работает дружно. И над всем этим — городской голова, Стрешнев, про которого Ивашин говорил с той простой, не казённой теплотой, по которой вернее всего узнаётся истинное уважение горожан к своему правителю.

Овсянников слушал и сверял с тем, что помнил по прошлогодней ревизии. Год назад он копался в бережанских книгах, ища беспорядка, — и не нашёл; теперь понимал отчего. Не в книгах было дело и не в усердии писарей. Дело было в человеке, который эти книги вёл вести так, а не иначе, — который завёл в городе ту особую породу порядка, что держится не страхом перед ревизором, а внутренним устройством, привычкой делать как должно. Такой порядок Овсянников за тридцать лет службы встречал считанные разы и