Городской голова. Том 2 - Роман Тард

тридцать два года, плотный, с русой бородой, с руками, покрытыми неистребимой кирпичной пылью, которую за лето въелось в поры кожи так, что отмывалась она только до грязно-коричневого оттенка, и до чистоты — никогда. Степан был из Козлова, без семьи; в Глинки пришёл по приглашению Хомутова в конце августа, понравилось, остался зимовать.

Второй у костра — Василий Прохоров, сорок лет, бывший солдат Орловского пехотного полка, уволенный по ранению в турецкую кампанию; хромает, но работает хорошо. Третий — Ферапонт Кузьмич Буров, пятьдесят пять лет, бездетный вдовец из Нижнего, каменщик первой руки, специалист по купольным кладкам. Четвёртый — Ванюша Сироткин, девятнадцать лет, ученик из села Зимино, взятый Хомутовым «на глаза», потому что способный.

Василий, отпив чаю, заговорил первым.

— Стёпан. Ты у них при разговоре был. Какой тебе городской голова?

Степан подумал. В его манере было не отвечать быстро.

— Голова непростой.

— Чудной?

— Не чудной. Чудной — это когда делает без смысла. Этот — делает со смыслом. С Хомутовым как говорит — по делу, без начальнического дурства. Вопросы задаёт правильные: не «как много-мало», а «почему именно так». Хомутов мне сам говорил в октябре: «Стёпа, таких голов в провинциях я за двадцать пять лет встречал троих. Первый — в Туле в пятьдесят восьмом, второй — в Самаре в семьдесят втором, третий — этот».

Ферапонт Кузьмич коротко:

— И сын его тоже понимает.

— Сын его, Николай Павлович, — шестнадцать лет. Сегодня у печи стоял как взрослый. Кирпич взял, постучал — звон у него слышит. Я такое у молодых редко видел. В сынке у него инженерная порода есть.

Ванюша Сироткин спросил:

— А сколько Хомутов у нас останется?

Степан: — Сегодня договорились — до декабря следующего года. Слышал своими ушами, когда я чаю подливал. Значит, и мы тут до декабря будем как минимум. А если дело пойдёт — и дольше.

Ферапонт: — Дело пойдёт.

Василий: — Откуда знаешь?

Ферапонт пожевал сушку.

— Я у Хомутова пять лет работал на разных заводах. Я его знаю. Когда у него глаза сегодня были, когда он первый кирпич из опытной доставал, — я его такого видел один раз, в семьдесят четвёртом, когда мы в Казани пускали третью печь купца Шепелева. Эта печь проработала тринадцать лет и работает до сих пор. У Хомутова глаза сегодня те же. Значит, эта тоже будет работать.

Ванюша тихо спросил:

— А если Гордеев… этот, про которого хозяева говорят… опять что-то сделает?

Степан посмотрел на него прямо.

— Ваня, запомни. Кирпичный завод уже почти стоит. Сжечь его трудно — это тебе не склад муки, который за ночь в пепел. Каменный фундамент. Каменная печь. Чугунные люки. Если Гордеев что-то попробует — это будут мелкие пакости, не большие. А голова у нас — ну, непростой. Отобьёт.

Ферапонт Кузьмич тихо хмыкнул, как хмыкал Хомутов, когда одобрял.

— Голова — непростой.

Они выпили по ещё одной кружке чая, доели сушки. Над головами тихо падал мелкий декабрьский снег, не метельный, а ленивый. Костёр догорал. Было хорошо в тишине.

Обратно в Бережанск мы с Николаем ехали уже в сумерках. Морозкин сошёл у своего поворота, попрощался коротко. Его кирпич в холстине лежал у него в сумке; другой — такой же, но в моей холстине — лежал у меня.

Николай всю обратную дорогу почти молчал. Один раз произнёс:

— Папа.

— Да.

— Савва Парфёнович всё-таки расскажет мне когда-нибудь подробнее про деда?

— Про вашего деда Стрешнева?

— Да.

— Я спрошу его, Коля. Если он захочет — расскажет. Он сегодня уже рассказал больше, чем за пятнадцать лет. Может быть, теперь ещё расскажет.

— Спасибо, папа.

Мы подъехали к дому около шести вечера. На Соборной горели все тридцать фонарей — третью неделю подряд. Я вышел, Ерофей подал мне холстину с кирпичом; я держал её на согнутой руке, как младенца.

У ворот Николай остановился.

— Папа.

— Да.

— Можно мне ещё раз потрогать его?

— Ты уже держал его сегодня дважды, Коля.

— Дома. Дома, когда мы его положим на стол, ещё раз.

Я улыбнулся. Шестнадцатилетний мальчик, который за день подержал в руках первый кирпич бережанского завода и просит «ещё раз дома», — это не тот же мальчик, которого я застал в марте за учебником латыни с прыщами и с рубашкой, застёгнутой не на ту пуговицу.

— Трогай сколько хочешь, Коля.

В кабинете я положил кирпич на стол. Развернул холстину. Поставил кирпич на угол стола — рядом с чернильницей, напротив тетради с планами, перед стеклянным прессом для бумаг. Николай вошёл следом, подержал ещё пять секунд, повертел в руках, положил обратно.

— Папа. Я пойду готовиться к занятиям — через две недели начало.

— Иди, Коля. Ужин через полчаса.

Он ушёл. Я сел за стол.

На столе был кирпич. Шесть фунтов красновато-оранжевой обожжённой керамики, со шершавой поверхностью, с острыми углами, с сухим правильным запахом. Маленький параллелепипед, каких сотни миллионов делают в мире каждый день. И всё-таки — мой.

Через три месяца таких у меня будет первая партия — три тысячи. К осени — пятьсот тысяч. К следующей осени — миллион. К середине восемьсот восемьдесят пятого года Бережанск перестанет покупать кирпич извне: все городские стройки (больничный покой, будущий рабочий приют, мощёная Торговая) пойдут на нашем. Через пять лет завод будет давать работу ста двадцати людям и около пятнадцати тысяч рублей чистой прибыли в год при загрузке на семьдесят процентов. Через десять — мы будем продавать кирпич в Казани и в Самаре. Через пятнадцать — наши марки «А» и «Б» будут известны по всей Волге.

Это было не пророчеством. Это был предельно консервативный операционный план, который Ракитин тридцать восьмого года в Нижнеярске составил бы за два часа при наличии цифр по глине, мощности печи и логистике. Ракитин знал такие планы наизусть; Стрешнев сегодня получил в руки их первый физический знак.

Кирпич — не кирпич. Это — первый материальный знак того, что город перестаёт быть монополией одного человека. Первое реальное производство, первые сорок, а потом сто, и потом двести рабочих мест. Первый независимый от гордеевских складов поток. Первая строчка в завтрашнем губернском отчёте, в которой Бережанск перестанет быть «уездом хлебной торговли» и станет «уездом хлебной торговли и кирпичного производства». Через пятнадцать лет — сначала добавим «деревообработку», потом «текстиль».

Но всё это — потом.