Городской голова. Том 2 - Роман Тард

двадцать семь лет, который живёт тут же во флигеле. Ужин длился два часа, много говорили. Николай Петрович спрашивал Анну о Бережанске, о паводке, об освещении, о воскресной школе. Анна отвечала, но — самое интересное, отмечала она в письме, — вопросы у него были такие, что отвечать приходилось подробно. Он слушал.

«Папа, — писала Анна, — мне в этом доме хорошо. Я за первые двое суток почувствовала такую лёгкость, какой у меня давно не было — ни в пансионе, ни в Петербурге. Тверь — маленькая, но живая. Люди простые и умные. Вот два сочетания, которые вместе редко встречаются — простые и умные. В Твери — вместе».

Ниже постскриптум: «Николай Петрович про тебя спрашивал отдельно. Два раза. С определённым интересом. На мой вопрос „чем я заслужила такой интерес“ он мне ответил без улыбки: „Я читаю губернские ведомости, Анна Павловна. Я слышал о делах в Бережанске. Ваш отец делает редкие вещи. Земские люди между собой это отмечают“. Это я тебе пишу, чтобы ты знал: тебя в Твери читают».

Я отложил письмо.

Николай смотрел на меня.

— Папа, тебя читают в Твери.

— Получается, что читают. Я не ожидал.

Аграфена Тихоновна тихо произнесла:

— Хороший дом. Вдовец-врач, пять детей, двое студенты, один ассистент в семье. Это — ей хорошо там. Анна в хорошей руке, Павлуша.

— Я вижу, Аграфена Тихоновна.

Николай после минуты молчания добавил осторожно:

— Папа, а ассистент доктора — он тоже живёт там?

— Во флигеле. Живёт. Двадцать семь лет, холостой. Сейчас — на каникулах в доме своего начальника.

— Хм, — сказал Николай.

Мы трое посмотрели друг на друга. Аграфена улыбнулась в свой платок, не глядя. Николай улыбнулся — открыто, мальчишески. Я, видимо, тоже улыбнулся: у меня в обеих жизнях было достаточно опыта, чтобы понимать, что доктор Анатолий Иванович Кошкин двадцати семи лет, ассистент земского врача, живущий во флигеле у того же врача, — это нечаянная вводная, которая в письме девятнадцатилетней курсистки написана, разумеется, мимоходом, но от которой, в общем, не остаётся чувства, что мимоходом.

Аграфена произнесла:

— Павлуша, в марте бы пригласить их к нам. На Пасху. Всей семьёй.

— Пригласим, Аграфена Тихоновна.

Она согласилась сама с собой. Николай рассмеялся. Я сел обратно к столу, налил себе чая, положил в блюдечко мёд. За окном начинали зажигаться фонари — к вечеру, по расписанию с четырёх пополудни. Один из них стоял напротив моих ворот. Он зажёгся — жёлтый, ровный — как раз в тот момент, когда я поднёс чашку к губам.

Сегодня был двадцать пятый день декабря тысяча восемьсот восемьдесят первого года. В моей тетради декабря оставалось вычеркнуть ещё два пункта (второй взнос Цукерману к двадцать пятому — ещё не сделан, сделаю завтра; и ответ на губернский запрос — в январе). В моём доме был рождественский обед с семьёй. В моём городе горело тридцать фонарей, и у каждого из них стоял свой круг жёлтого света.

Серафим сказал: «Вы строите». Аграфена перекрестилась. Николай пошёл вперёд.

Это был хороший день.

Глава 19

Двадцать шестого декабря, в понедельник утром, я пришёл в управу в девять — первый рабочий день после четырёхдневных рождественских. На моём столе лежало то, что в Нижнеярске двадцать первого века называлось «инбокс-избыток»: за четыре выходных накопилось четыре пакета губернской почты, два прошения от мещанского общества, три дела из приставского стола, докладная Добросклонова о происшествиях рождественской ночи (три мелкие кражи на окраинах, один пьяный дебошир в «Якоре», один потерянный ребёнок у собора, нашёлся через час), и стопка новогодних поздравительных от гласных, которые я до Нового года должен был успеть прочесть и ответить.

Я разбирал это по порядку уже час, когда в кабинет заглянул Никифор со свежей запиской.

— Павел Андреевич. С нарочным. Из Глинок.

— Давайте.

Записка была короткой, от Хомутова:

«Павел Андреевич. Приезжайте сегодня в Глинки. Не срочное бедствие — срочное событие. Возьмите Николая Павловича, если возможно. А. В. Х.»

Я улыбнулся. «Срочное бедствие — срочное событие» — это у Хомутова была собственная внутренняя шкала, по которой он делил события на два рода и честно указывал, какого рода на этот раз. За четыре месяца знакомства он ни разу меня не вводил в заблуждение. Если пишет «событие», значит, событие.

— Никифор. Найдите Прохора, пусть сейчас же отправит за Николаем домой. И велите Ерофею запрячь сани — едем в Глинки через час.

— Слушаюсь.

Я вернулся к докладной Добросклонова. Кражи — три. Дебошир — один. Все — мелкое. Гордеев в рождественскую ночь, видимо, не спал, но крупных шагов не делал. Это совпадало с моими ожиданиями: после Рождества и до Богоявления в русском уезде крупные дела не начинаются, только мелкие продолжаются. До первой недели января у меня, вероятно, в запасе пять-семь дней относительной тишины, после этого Гордеев и Мальцев пошевелятся.

К одиннадцати Николай был у управы. Морозкин — тоже случайно встретился на Соборной, возвращался от кузнеца и, узнав, куда мы едем, коротко бросил:

— Я с вами, Павел Андреевич. Мне у печи давно надо быть.

— Садитесь, Савва Парфёнович.

Мы втроём поехали в санях. Ерофей правил. Утро было морозное, около пятнадцати градусов, но небо чистое и ветра почти не было — такая зимняя погода, при которой дорогу любишь, а не переживаешь.

Первые пять вёрст ехали молча. Николай сидел между мной и Морозкиным, с надвинутой на уши шапкой, смотрел по сторонам. Он явно помнил октябрьскую поездку: в тех же местах перекрёстков, у того же верстового столба «13» он чуть оборачивался, видимо, сравнивая первый снег и теперешний устоявшийся. Морозкин глядел прямо перед собой, с тем особым задумчивым лицом, которое у него бывало, когда он ехал куда-то важное и у него было время подумать.

После седьмой версты Морозкин заговорил.

— Павел Андреевич. Позвольте, я вам одну историю расскажу.

— Слушаю, Савва Парфёнович.

— Про запах.

— Про запах?

Морозкин помолчал. Потом:

— Я маленький был — пять или шесть лет, не помню точно. У нас на Нижней пристани, напротив собственного дома, были склады отца. Не большие — дубовые срубы, в три штабеля. В них батя держал соль, муку и немного закупленного впрок кирпича, который мечтал пустить когда-нибудь на своё дело. Одной ночью весной шестьдесят четвёртого эти склады сгорели. Подожгли. Кто — все знали, но доказать не смогли. Гордеев-старший, отец Тараса