Городской голова. Том 2 - Роман Тард

Я смотрел в свою чашку. Сбитень дышал в неё тонким паром.

— Что вы имеете в виду, отец Серафим?

Серафим подумал минуту. У него было такое свойство: перед важными формулировками он молчал дольше обычного. Не из театральности — из привычки не говорить того, что не думал.

— Я имею в виду, что Господь иногда посылает испытания, после которых человек становится другим. Не каждому. Иначе мир обветшал бы от перерождений. Только немногим. Я за тридцать лет служения видел это несколько раз. Купец Ильин в шестьдесят третьем году попал под лошадь, год не говорил, заговорил другим. Капитан Степунин в семьдесят втором был контужен в Хиве, три месяца пробыл без памяти, когда очнулся — был не тот. Ваша соседка по Соборной, Елисавета Кондратьевна Выселкова, после смерти мужа в семьдесят шестом провела сорок дней в келье монастыря Белый Яр, вернулась — другая. Я не ко всем хожу. Я вижу только тех, кто ко мне сам подходит. Но вижу — вижу ясно.

Он сделал ещё глоток.

— Павел Андреевич, я не спрашиваю, что вам Господь послал. Может быть, лихорадка весной — я помню, вы болели в марте. Может быть, что-то другое, чего я не знаю. Может быть, вы не захотите мне никогда сказать, что — тогда и не говорите. Я только говорю вам сегодня, вот за этой чашкой сбитня, чтобы вы знали: я вижу. Я принимаю. Я не буду этим смущать ни вас, ни ваш дом.

Я молчал долго. Дольше, пожалуй, чем когда-либо молчал со взрослым человеком в этом теле.

Потом сказал честно:

— Да, отец Серафим. Что-то произошло. Я не могу объяснить это словами.

Серафим принял ответ молча.

— Словами и не нужно. Я в свои шестьдесят семь лет, Павел Андреевич, повидал достаточно, чтобы знать: некоторые вещи словами не выговариваются. Пересказать — можно. Объяснить — нельзя. Меня в вас интересует не происхождение, а следствие. Следствие я вижу — в дамбе, в школе, в фонарях, в завтрашнем кирпичном заводе. Эта материя — и есть ответ на вопрос, который я вам не задаю. Вы строите. Строите хорошо. Строите в трезвом уме, с тактом, без злобы, без тщеславия. С таких людей Церковь на Руси стояла всегда, независимо от того, как они внутри себя формулировали свою веру.

Я смотрел на Серафима.

Шестьдесят семь лет. Тридцать лет в этом приходе. Сотни исповедей, тысячи треб, два поколения бережанских похорон. И — такая формулировка для меня: «материя — и есть ответ». Не догматика. Не пиетизм. Не жёсткий старообрядческий ригоризм (какой был бы у Подлипского в Москве). Не елейная умильность. Точное, спокойное понимание, что человек, который строит хорошо, — на стороне Бога, независимо от того, что этот человек о себе думает.

Я был в этот момент, может быть, ближе всего к искренней благодарности за всю свою ракитинскую и стрешневскую жизнь суммарно.

— Благодарю вас, отец Серафим.

— Это не услуга. Это обязанность.

Он сделал ещё глоток. Поставил чашку.

— Теперь деловое.

— Слушаю.

— На Николину седмицу, между четырнадцатым и восемнадцатым декабря, Тарас Лукич Гордеев сделал в Преображенский собор пожертвование. Триста рублей серебром. Это — крупнейшее пожертвование от одного жертвователя за текущий год. Я принял его, отдал в приход, расписался. По моим правилам я не отказываю в пожертвовании никому — это их дело с Богом, не моё.

— Я понимаю.

— Однако я иллюзий о Тарасе Лукиче не питаю. Тарас Лукич жертвует, Павел Андреевич, когда собирается что-то попросить. Я знаю эту его манеру двадцать лет. Пока — не попросил. А попросит. По моим прикидкам, в январе. Скорее всего, после православных праздников — после Богоявления шестого января или чуть позже.

— Что он может попросить?

— Не знаю. Я об этом думал — не сходится. Пожертвование он делал церкви, а не приходу. Значит, просьба не о конкретной помощи приходу, как это обычно бывает с купцами, — не о свадьбе, не о похоронах, не о каком-то храмовом деле. Пожертвование шло в общий фонд. Значит, он готовит обращение, в котором ему нужна не услуга, а публичный знак благосклонности Церкви. Я это чувствую по устройству жертвы. Это — не бытовое.

Серафим посмотрел мне в глаза.

— Павел Андреевич, я не знаю, что он будет просить. Я только говорю вам сегодня: знайте, что это готовится. Если вы в январе услышите какую-либо просьбу от Гордеева через духовенство или в которой мы, приход, будем упомянуты, — помните: это поставлено заранее. И помните: моё пожертвование у него есть, но моя сторона у него не куплена.

— Спасибо, отец Серафим. Это — существенно.

— Это и есть то, что я вам мог сегодня сказать. Не больше и не меньше.

Потом он заговорил о Краснове. Немного — минуты три. Сказал, что несколько раз заходил в воскресную школу, стоял в коридоре за дверью, слушал. Краснов — хороший учитель. Странный человек, вегетарианец (в Бережанске это ещё редкость, большинство считает, что это блажь), с длинными волосами, с тяжёлым взглядом, из тех, кто в пятьдесят лет ещё не женат по убеждению. Но — хороший учитель. Детям и взрослым с ним интересно. Они уходят с уроков, думая.

— Он учит людей думать, — произнёс я.

— Это, Павел Андреевич, опасно.

— Или — необходимо.

Серафим помолчал. Я видел, что он обдумывает ответ не формально, а по существу. Шестьдесят семь лет церковной службы в уезде, две тысячи исповедей, сотни случаев, когда Церковь в России одной и той же эпохи и одной и той же местности отвечала на вопрос о «думающих людях» то так, то этак, — все это сейчас сходилось в его молчании.

— Может быть, — сказал он наконец, — и то, и другое. Опасно и необходимо. Я не знаю, куда оно приведёт, Павел Андреевич. Я не настолько велик, чтобы это знать. Я только знаю: если не учить — то будет меньше опасно и меньше необходимо, и не будет России через пятьдесят лет такой, какую мы бы хотели видеть. Учить — с риском. Не учить — с риском больше. Я выбираю учить.

Я услышал молча. Сказал коротко:

— Я благодарен вам за это, отец Серафим.

Он не ответил словами. Он только кивнул — очень серьёзно, как в алтаре.

Потом, допивая последний глоток сбитня,