Городской голова. Том 2 - Роман Тард

деньги не трогать до его совершеннолетия (до четырнадцатого сентября тысяча восемьсот девяносто пятого года). К его восемнадцатилетию сумма с процентами вырастет примерно до шести тысяч. Это — личные деньги из моих средств. Документы об опеке придут к Вам через Бутурлина в начале января. Храните их до того времени, когда передадите Серёже вместе с совершеннолетием. Архип Нилыч на эти деньги права не имеет, они — Серёжины.

Второе — единовременная выплата Вам пятисот рублей, через того же Бутурлина. Формулировка в сопроводительной записке: «в знак прощания и благодарности за прошлые годы». Распорядитесь как найдёте нужным: на приданое, на свадьбу, на Серёжину одежду, на что угодно. Я в это не вмешиваюсь.

Третье — прекращение ежемесячных переводов. Декабрьская выплата, сорок рублей, уже отправлена — Вы её получите в обычные сроки, как всегда. С января восемьсот восемьдесят второго года платежей больше не будет. По Подлипскому условию — правильно. По моему — тоже.

Одна последняя вещь — о Серёже, и о том, что Вы ему в будущем сможете сказать.

Когда подрастёт — говорите ему правду. Что был другой отец, биологический, жил в Бережанске, работал в городской управе, умер молодым (молодым — в глазах взрослого ребёнка, я надеюсь, это будет правдой; а если нет — то значит, не очень молодым, но всё равно — раньше, чем привычно в таких вещах). Что любил его на расстоянии. Что оставил на жизнь и на образование. Имя моё — можете называть, если спросит. Но настаивать — не надо. Серёже отец — тот, кто его растит. У него это Архип Нилыч, и это, я думаю, хорошо.

Если в восемнадцать или в двадцать один он сам решит найти меня и увидеть — я буду рад. Если не решит — буду рад за его жизнь с другим отцом, который, Вы правы, по моим ощущениям, его уже любит. Не смейтесь надо мной, Екатерина Львовна, но ощущения в таких вещах — вещь точная. Вы правильно это видите.

За семь лет Ваших и моих общих — спасибо. Вы хорошая женщина, и Вы заслуживаете хорошего человека. Подлипский, как я его по Вашему описанию представляю, — именно такой.

Будьте счастливы.

Павел Стрешнев.

22 декабря 1881 года, Бережанск.'

Я перечитал. Поправил одну запятую в третьем абзаце. Ещё раз перечитал.

На строке «Серёже отец — тот, кто его растит» меня остановило. Эту строчку я перечитал четыре раза. На пятом у меня неожиданно для себя самого защипало в глазах. Я положил перо, снял пенсне, просидел минуту с закрытыми глазами. Открыл. Ничего не менял в тексте. Перо взял, продолжил.

На последней строке — «Будьте счастливы» — подписал «Павел Стрешнев», поставил дату. Ещё минуту смотрел.

Встал. Налил остывшего чая, допил. Запечатал конверт сургучом. Надписал адрес полностью: Москва, Поварская улица, дом купеческой вдовы Мещерской, г-же Екатерине Львовне Алтуфьевой. Положил на угол стола.

Конверт лежал. Свечи догорали.

Я подумал ещё об одной вещи, которую хотел сделать сегодня — о втором письме.

Второе письмо было для Серёжи. На совершеннолетие.

Его писать было гораздо легче — потому что адресата не было на свете. Он ещё не родился в том возрасте, в котором мог бы это письмо читать. Я писал будущему взрослому человеку, которого не знаю и которого, скорее всего, никогда не увижу.

Один лист. Десять строк.

'Серёжа.

Когда ты прочтёшь это письмо, мне, возможно, уже не будет на свете. Поэтому, если Вы (я перешёл на «Вы», потому что так удобнее говорить с восемнадцатилетним человеком, чем с ребёнком четырёх лет) это читаете, — смиряйтесь с фактом: отца своего биологического Вам увидеть уже нельзя.

Я Ваш биологический отец. Меня звали Павел Андреевич Стрешнев. Я был городским головой Бережанска с тысяча восемьсот семьдесят девятого года. Ваш настоящий отец, тот, который Вас вырастил, — Архип Нилыч Подлипский. Он был Вам настоящим, потому что был рядом; я Вам был биологический, потому что не был рядом. Это разные отцовства, и второе — важнее.

Я решил в декабре восемьсот восемьдесят первого года отпустить Вас в его семью не от равнодушия. От понимания, что у мальчика должна быть одна семья, один стол, один отец. Не четверо взрослых, растягивающих его в разные стороны. Это решение — моё, в нём я уверен. Ни Ваша мать, ни Архип Нилыч его не принимали — я принял его один и один несу за него ответственность.

Деньги, которые Вы сейчас получаете из Сохранной казны — не долг и не обязательство. Это — просто Ваши деньги, от меня. На образование, на дело, на женитьбу, на что сочтёте нужным.

Если захотите ко мне приехать и поговорить — если я буду жив и в Бережанске — буду рад. Если не захотите — буду рад за Вашу жизнь с тем отцом, который Вас растил. Он, я полагаю, Вас любил. Я в него верю.

С уважением — Ваш биологический отец Павел Стрешнев.

Написано 22 декабря 1881 года в Бережанске. Открыть в день Вашего совершеннолетия (14 сентября 1895 года) или позже.'

Запечатал. Убрал в шкатулку с личными документами, где лежало письмо Ракитина самому себе, копия моего завещания и дубликат ключа от ящика с делом № 847.

Сел обратно к столу.

В шкатулке теперь лежали три письма себе и кому-то через годы: Ракитину от Ракитина (тридцатого июня, сто двадцатый день в этом теле, «не забывай имя»); Серёже от Стрешнева (двадцать второго декабря, «вы имеете право на правду»); копия моего собственного завещания, которое я переписал в мае, внося в него Николая как душеприказчика и завещая треть средств Анне на образование. Три письма — три расстояния во времени, в которые я стрелял из своего кабинета в Бережанске: из сорок пятого-сорок шестого года ракитинской жизни (во второй) — в собственное будущее; из сорок третьего стрешневского — в сыново совершеннолетие четырнадцать лет спустя; из сегодняшнего — в ту точку, когда меня уже не будет, и Николай решит, что делать с остальными.

Не много. Но писать такие письма есть смысл не для объёма. Для точности.

Двадцать третьего декабря, в пятницу утром, я пришёл в управу в восемь. Сычёв уже был. На его столе лежали три подготовленные документа — поручение о переводе в Сохранную казну, сопроводительная к единовременной выплате и письмо Бутурлину, которое я писал сам. Всё готово к моей подписи.

Я подписал. Сычёв собрал в дорожный пакет.

Взял у меня конверт для Катерины