Городской голова. Том 2 - Роман Тард

что-то говорил ему тихо, наклонившись. Рязанцев кивал. Потом они вместе встали и вышли через боковой выход — не тот, через который выходила публика, а служебный. Я понял, что это была профессиональная любезность Павловского: он не хотел столкновения сторон в дверях суда.

Варвара стояла у своего стола. Белкин молча сел рядом. Она положила правую руку на стол — я это видел через четыре ряда от них — и несколько секунд сидела неподвижно, с выражением лица, которое было не радостным и не печальным. Просто — законченным. Как у человека, который после долгого пути дошёл до места и на несколько секунд нуждается в паузе, чтобы понять, куда он дошёл.

Потом встала. Поправила платье. Повернулась к Белкину.

— Артемий Николаевич. Спасибо.

— Варвара Алексеевна. Это моя работа.

Она коротко пожала ему руку — он свою подал первым, по мужской манере, она свою положила на его по-дамски, на секунду. Белкин начал было поворачиваться к портфелю, но остановился.

— Варвара Алексеевна. Одна последняя вещь, прежде чем я уйду. Я обязан вам сказать — профессионально. Мы сегодня закрыли имущественную сторону. Но у вас есть право подать отдельное производство. О восстановлении доброго имени покойного супруга и о взыскании упущенной выгоды. Три с половиной месяца на мануфактуре под тенью иска — мой помощник прикинул потерю: два крупных заказа перенесены к конкурентам, оборот в октябре-ноябре на пятнадцать процентов ниже обычного, около двух тысяч рублей упущенной прибыли. К этому — неимущественный иск по статье восемьсот тридцать второй Свода, за обвинение покойного Ильи Семёновича в слабоумии через судебное дело; взыскание до пятисот рублей. Итого порядка двух с половиной тысяч. Шансы — высокие; мы только что выиграли основное.

Варвара молчала секунд десять. Смотрела не на Белкина — в пол.

— Артемий Николаевич. Нет.

— Варвара Алексеевна?

— Нет. Я не пойду в третий суд с Анатолием. С покойным Ильёй Семёновичем мы прожили четырнадцать лет, и три с половиной месяца я защищала его память. Ещё один иск — и я буду уже не защищать память, а требовать денег за неё. Между защитой памяти и требованием денег — разница, Артемий Николаевич. И разницу эту я знаю лучше вас.

— Я понимаю.

— Гонорар ваш я плачу, как договорились. Документы храните. Если Анатолий апеллирует в Казани — я буду, как договорились. Но встречного я не хочу.

Белкин коротко наклонил голову.

— Воля ваша, Варвара Алексеевна. Я считал обязанным сказать.

— Вы правильно сделали.

Белкин отошёл. У него в полдень было следующее дело — спорная вещь о вымокшем шарфе в оставленной в трактире шубе. Он вытащил из портфеля вторую папку, попрощался с Варварой, коротко кивнул мне и пошёл к выходу.

Варвара подошла ко мне.

Мы вышли из зала вместе.

На ступеньках суда было солнечно. Декабрьское солнце — низкое, жёлтое, светит сквозь морозную дымку, которая в Бережанске в декабре висит с утра до трёх пополудни, особенно в ясные дни. Снег скрипел под сапогами. По Судейской проехали чьи-то сани, колокольчик тонкий, купеческий.

Варвара стояла в двух шагах от меня, слева. Мех её воротника слегка шевелился от дыхания, в морозный воздух поднимались парки.

— Павел Андреевич. Вы помогли мне. Не обязаны были.

— Варвара Алексеевна. В вашем деле была справедливость. Я помогаю справедливости.

Она перевела на меня прямой взгляд. Три секунды. Четыре.

— Это — красиво сказано. И — не то, что обычно говорит городской голова.

— Я не обычный городской голова.

Она улыбнулась.

Это была первая её улыбка, которую я видел за всю историю наших встреч. Маленькая, сдержанная, без показа зубов, короткая — может быть, секунда. Но она была настоящая. Глаза у неё отчётливо потеплели. Это был не вежливый улыбок в знак благодарности — это было движение лица, которым человек даёт другому сигнал, что сейчас, в эту минуту, он виден и понят.

— Я знаю, Павел Андреевич. С сентября знаю.

Она не отвела глаз.

Я не сказал ничего. В русском языке восемьсот восемьдесят первого года, в уездном городе на Волге, между вдовой и городским головой на ступеньках суда после её судебного процесса, у меня не было слов, которые были бы одновременно честны и прилично. Всё честное было неприлично; всё приличное было фальшиво. Я выбрал молчание.

Варвара положила свою руку в перчатке на ступень перил (не мне на руку — на перила). Опёрлась. Посмотрела на улицу.

— Извозчика ждёте? — спросил я.

— Я пешком пойду. Тут десять минут до дома. Мне полезно пройтись.

— Я вас провожу до угла Соборной, если позволите.

— Позволю, Павел Андреевич.

Мы пошли по Судейской. Молча, неторопливо. Она шла рядом со мной, но — с тем расстоянием, которое в девятнадцатом веке между мужчиной и женщиной означало «мы не пара, но идём в одну сторону». Не ближе. Не дальше.

У угла Соборной мы остановились. Я снял шапку.

— Варвара Алексеевна. С наступающим Рождеством. Если случится увидеться до праздника — хорошо. Если нет — с наступающим.

— С наступающим, Павел Андреевич. Вам и вашим — Николаю Павловичу, Анне Павловне, Аграфене Тихоновне. Я знаю, что Анна в Петербурге — передавайте ей поклон, если будете писать.

— Передам.

— Павел Андреевич.

— Да.

— Вы когда закончите с вашей, — она чуть запнулась, — с вашей войной. Не сейчас. Когда. — Варвара встретила мой взгляд ещё раз, три секунды, четыре. — Тогда, может быть, приходите ко мне как-нибудь на чай. По-соседски. У меня хорошая кухарка, самовар большой.

Я надел шапку.

— Варвара Алексеевна. Я приду, когда закончу с войной. Спасибо.

— До свидания, Павел Андреевич.

— До свидания.

Она повернулась и пошла в сторону своего дома — прямая, с ровной спиной, в тёмной шубе. Я смотрел ей вслед до самого поворота у мужского пансионата Кузнецова, и только потом повернул голову.

У обочины стояли сани. В санях — Морозкин. В тулупе, с воротом, поднятым до ушей. Увидел меня, махнул рукой: подвезу. Я подошёл.

— Савва Парфёнович. Вы ждали?

— Ждал. Фёдор Игнатьич попросил, чтобы я вас встретил после суда — если пойдёт хорошо, чтобы не один были в этот момент.

— Фёдор Игнатьич учит меня, что нельзя быть одному в значимых моментах.

— Фёдор Игнатьич прав.

Я сел в сани. Ерофея сегодня не было — у Морозкина был свой кучер, молчаливый мужик лет сорока, в сером тулупе. Сани