Городской голова. Том 2 - Роман Тард

class="p1">Публики набралось больше, чем я ожидал — человек двадцать пять, из них человек десять явно «по делу» (родственники Варвары или Анатолия Рязанцева, мелкие служащие с мануфактуры, свидетели соседних дел), а остальные — «слушатели». В российском уездном городе восемьсот восемьдесят первого года судебное заседание было общественным развлечением, уступающим только воскресной ярмарке и городской думе.

Среди «слушателей» я, к своему удивлению, обнаружил двух старух — лет по семидесяти, в тёмных шалях, с платками через плечо, с ковригами пирогов на коленях. Пироги были обмотаны холстом; похоже, эти старухи запаслись ими на целый день, имея в планах посидеть с самого утра до конца заседания.

Секретарь Петров, явно заметив старух впервые, двинулся к ним. Наклонился. Что-то тихо сказал. Старухи ответили, видимо, с неохотой — Петров снова что-то сказал, более настойчиво. Одна из них подняла глаза и произнесла громче, чем полагалось:

— Да мы никуда не пойдём, батюшка. Мы по закону имеем право присутствовать.

Петров смутился. Оглянулся на судейское возвышение. Павловский Николай Аркадьевич уже сидел за столом (он всегда приходил за десять минут до срока, по своей железной манере), разбирал бумаги. Не поднимая глаз от дела, Павловский сказал тихо, но отчётливо на весь зал:

— Пётр Иванович. Оставьте. Публика имеет право присутствовать.

— Так что же… Николай Аркадьевич… с пирогами…

— Пироги им жалко оставить дома в мороз. Понимаю. Если будут шуршать — пусть шуршат тихо. Если будут жевать — пусть жуют тихо. Мы не театр. Мы суд. Публика имеет право.

Он сказал это ровным спокойным тоном, не подняв головы от бумаг. Старухи переглянулись. Одна из них, в чёрном платке, с достоинством поправила свой куль пирогов. Вторая, в коричневом, тихо улыбнулась. Петров отошёл к своему столу, пронзительно покраснев — не от наглости старух, а от публичного замечания судьи. Он был из тех молодых чиновников, для которых замечание высшего означало личное поражение.

Я подумал, что в этом маленьком эпизоде я увидел главную черту судьи Павловского, о которой Белкин меня предупредил: он соблюдал процедуру. Буквально. Без снисхождения к собственному секретарю и без снисхождения к собственному комфорту.

За полминуты до одиннадцати тридцати зашли стороны.

Белкин с Варварой заняли стол истца-ответчика. Варвара была в тёмном платье, с белым воротничком, причёска простая. Белкин — в обычном сюртуке, с папкой.

Зимин Михаил Ильич с Анатолием Рязанцевым заняли противоположный стол. Зимин — пятидесятилетний мужчина плотного сложения, в дорогом коричневом сюртуке, с аккуратно подстриженной седой бородкой, с золотым пенсне на шнурке, с тростью с серебряным набалдашником. Манера держаться — уверенная, с лёгким высокомерием опытного нижегородского юриста, привыкшего выступать против провинциальных коллег. Анатолий Рязанцев — толстый, красный, в двухбортном пальто, которое он не снял, хотя в зале было тепло. Нервный. Воротник поправлял три раза за минуту, пока дожидались открытия.

Павловский сверил свои часы с настенными. Поднял голову.

— Заседание уездного суда Бережанска. Вторник, двадцатое декабря тысяча восемьсот восемьдесят первого года, одиннадцать часов тридцать минут. Слушается дело по иску коллежского секретаря Анатолия Семёновича Рязанцева к вдове Варваре Алексеевне Рязанцевой об оспаривании действительности завещания Ильи Семёновича Рязанцева от одиннадцатого февраля тысяча восемьсот восьмидесятого года. Истец — господин Анатолий Рязанцев, защитник — присяжный поверенный Михаил Ильич Зимин. Ответчик — Варвара Алексеевна Рязанцева, защитник — присяжный поверенный Артемий Николаевич Белкин. Заседание открыто. Господин Зимин, вам слово.

Зимин встал. Поправил пенсне. Задумчиво повернулся сначала к судье, потом к публике.

Говорил Зимин восемнадцать минут. Я засекал — не от скуки, а из чистого профессионального интереса.

Он построил речь по классической схеме: три части, каждая с собственной риторической кульминацией. Первая часть — «моральная»: о долге семьи, о священной связи братьев, о том, что Илья Семёнович Рязанцев, находясь под влиянием болезни, не мог полностью осознавать, что лишает своего старшего брата Анатолия его законной доли в семейном имуществе. Вторая часть — «медицинская»: подагра, по мнению Зимина, сопровождается дрожанием рук, помутнением сознания, временными провалами памяти; завещание в такой период не может считаться выражением свободной воли. Третья часть — «прецедентная»: Зимин сослался на два дела из практики Сената (я не знал ни одного из них, но по тому, как Белкин едва заметно наклонил голову, я понял, что эти прецеденты Белкин ожидал и заранее знал, как их опровергнуть).

В речи Зимина было трижды процитировано что-то из Сенеки, один раз — из Цицерона, и один раз — из Евангелия от Матфея (глава 18, стих 19: «Если двое из вас согласятся на земле просить о всяком деле, то, чего бы ни попросили, будет им»). Цитата была к месту, но совершенно не к пользе. В зале две старухи одобрительно закивали на Евангелие; это был их момент признания.

Судья Павловский за всё время речи Зимина сделал в своей тетради две пометки. Я видел, как он ставил их: первая — где-то в середине (видимо, прецедент), вторая — ближе к концу. Всё остальное он записывал внутри себя, а не на бумаге. Это у него была манера.

Когда Зимин сел, он сделал это с тем нарочитым видом артиста, который только что закончил главный номер. Ждал оценки. Павловский никакой оценки не дал — просто коротко кивнул, сказал: «Благодарю, господин Зимин», и повернулся к Белкину.

— Артемий Николаевич. Ваше слово.

Белкин встал. Без пенсне (он сегодня был без него, что у него означало полную сосредоточенность). Провёл двумя пальцами по правому бакенбарду. Открыл папку.

— Ваше высокоблагородие. Господа. Я постараюсь короче.

Говорил он девять минут.

Он не полемизировал с Зиминым напрямую. Он просто по очереди снял три его опоры: моральную, медицинскую, прецедентную.

«Моральный долг семьи», — произнёс Белкин, — в российском праве восемьсот восемьдесят первого года не является юридическим основанием для оспаривания завещания. Статья тысяча двадцать шестая Свода законов гражданских гласит: свобода завещательного распоряжения ограничена только обязательной долей для несовершеннолетних детей и для нетрудоспособных супругов. Братьев — ни несовершеннолетних, ни нетрудоспособных — эта статья не касается. Моральные соображения почитаемы, но они — не право.

«Подагра и умственное расстройство», — продолжал Белкин, — в медицинской науке восемьсот восемьдесят первого года — явления принципиально разные. К делу приобщено медицинское заключение доктора Вебера, бережанского городского врача, выпускника Дерптского университета, которое подтверждает: подагра воздействует на суставы, не затрагивая мышления. Двоюродный брат доктора Вебера — строительный инженер в Мариенбурге — болен подагрой, состоит в переписке, пишет письма; его интеллект не пострадал. Дрожание рук — симптом суставной, а не психической патологии. Подпись