Городской голова. Том 2 - Роман Тард

В толпе раздался одобрительный низкий гул. Мужики закивали. Одна женщина в платке, ближе к передним рядам, перекрестилась.

— Осенью мы открыли воскресную школу. Сорок три человека в первый день сели за парты. К нашей с вами следующей Пасхе все сорок три будут уметь писать и считать. Это — второй шаг. Сегодня — третий. Вы сейчас увидите, как Соборная улица и центральная часть Торговой загораются тридцатью новыми фонарями. Эти фонари куплены и установлены городской управой, с участием домовладельцев, купечества и саратовских поставщиков керосина, которым я сейчас публично благодарен, — я слегка повернулся к братьям Кац (Соломон чуть склонил голову, Натан приподнял шляпу). — Это фонари, которые будут гореть каждый вечер: с четырёх пополудни зимой до восьми утра, летом — с восьми вечера до рассвета. Триста дней в году. В Бережанске больше не будет темноты, в которой можно ломать ноги в гололёд, и не будет тёмных углов, в которых можно бояться, возвращаясь домой.

Я сложил листок. Убрал в карман.

— Сегодня — третий шаг. Будут и другие. Весной — заработает наш общий кирпичный завод, и это значит: Бережанск перестанет покупать стройматериалы на стороне. Летом — откроется городской больничный покой на двадцать мест. Осенью — начнётся мощение Торговой и Набережной. Так мы будем идти: шаг за шагом, год за годом. Без спешки и без остановки. С Богом и с вашим трудом. — Я чуть поклонился. — Благодарю.

Толпа захлопала. Это были не театральные аплодисменты, а глухие, прерывистые, в рукавицах — но они были долгими. Я насчитал, пожалуй, секунд сорок, прежде чем шум начал утихать.

Серафим — он стоял у меня за плечом — чуть склонил голову. Морозкин не шевельнулся, но я знал: он одобрил. Савельич поднял руку над головой. Это был сигнал.

Бригада Савельича стояла вдоль всей Соборной, по одному человеку у каждого фонаря. Они были в тулупах, с лучинами в руках, лучины зажжены — у каждого был свой маленький огонёк, мелькавший в темноте. С момента моего сигнала у них было меньше минуты, чтобы зажечь свои фонари одновременно, чтобы улица вспыхнула ровной волной.

Савельич подал сигнал — махнул шапкой над головой.

Первый фонарь — тот самый, у полицейской части, зажжённый мной пробно шесть дней назад — вспыхнул снова, ровно и жёлто. Через секунду — второй, за ним. Через две — третий, четвёртый. Волна пошла по улице. В толпе кто-то ахнул. Кто-то сказал громко «Господи ты боже мой». Кто-то рассмеялся — коротко, нервным счастливым смехом. Ребёнок лет четырёх на плечах у отца впереди меня закричал, указывая пальцем: «Папа! Папа! Папа, светится!»

Вся улица зажглась за пятьдесят пять секунд. Я засекал.

И тогда стало видно Соборную.

По-настоящему видно. Не угадывать в темноте очертания собора, ограды, купеческих домов — а видеть их чётко, с тенями на штукатурке, с резьбой на дверных фонарях, с конкретными людьми в толпе вместо чёрной общей массы. Улица была жёлтого, тёплого цвета, не ровного, а волнистого — от фонаря к фонарю свет уплотнялся у столба и ослабевал к середине расстояния между столбами, но этих слабых участков было достаточно мало, чтобы общее впечатление сливалось в одно: улица горит.

И толпа на этой улице — замолчала.

Не из молитвенного уважения, как при Серафиме, а от того, что люди буквально не могли говорить в первый момент, когда видели такое. Я видел лица в толпе — женские, мужские, детские, старушечьи — и они были освещены. Не общим фоном, а конкретно, каждое: глаза блестели, морщины ложились аккуратно, платки становились не «чёрными зимними платками», а «тёмно-синими с полоской по краю» или «серыми с кистями». Бережанцы впервые в жизни увидели друг друга вечером на улице при ровном свете.

Я подумал в это мгновение одну вещь, которую в прежней жизни у меня не было повода подумать так ясно. Я подумал: это и есть инфраструктура. Это не трубы, не провода, не отчёты перед губернатором. Это момент, когда жизнь людей становится чуть-чуть более человеческой — и они это чувствуют не в тексте газеты, а на коже собственных лиц. Всё остальное — только технология подхода к этому моменту.

В Нижнеярске я открывал пятый мостовой переход, десятый детский сад, двадцатый километр велодорожки, тридцатое городское мероприятие. Я не помнил ни одного из них так отчётливо, как сейчас помнил лицо четырёхлетнего мальчика на плечах у отца, который указывал пальцем и кричал, что папа, папа, папа, светится.

В этот момент на моё плечо кто-то слегка положил руку. Я обернулся. Рядом стояла Варвара Алексеевна Рязанцева. Пивоваров отошёл на два шага в сторону — не удаляясь, но давая возможность двух секунд тихого разговора.

— Красиво, Павел Андреевич.

— Здравствуйте, Варвара Алексеевна.

— Здравствуйте. Красиво.

— Это только начало.

Она смотрела на фонари, не на меня. Это было правильное направление взгляда для её положения — вдовы на публичном мероприятии, говорящей с городским головой при людях. Но в её голосе была маленькая тёплая нота, которую я слышал у неё только один раз раньше — в сентябре, на крыльце управы, когда она сказала «до свидания» дольше, чем полагалось.

— Суд через девять дней, — произнесла она.

— Через девять, — подтвердил я. — Артемий Николаевич готов.

— Я знаю. Он у меня был позавчера, в субботу. Третий раз за месяц.

— Результата не гарантирует. Но подготовлен.

— Павел Андреевич, я хотела сказать — спасибо. Что бы ни было двадцатого декабря, спасибо, что вы тогда, в сентябре, не отмахнулись.

— Варвара Алексеевна, я не отмахивался. Это была моя работа.

Она повернула голову. На меня посмотрела прямо — три секунды, четыре — с тем выражением лица, которое я видел у неё и раньше, но которое теперь читал чуть иначе, чем в сентябре. В сентябре это было «деловое уважение». Сейчас — что-то ближе к «я увидела больше, чем вы собирались показать».

— Работу вашу, Павел Андреевич, я видела в этом году не только в моём деле. Я видела её весной, на дамбе — муж был ещё жив тогда и рассказывал мне. Я видела её осенью, в школе — моя дальняя родня у Серафима помогает с учениками. И я вижу её сегодня, на освещении. Это много работы, Павел Андреевич.