Городской голова. Том 2 - Роман Тард

— Привычка, Павел Андреевич.

Он тоже не улыбнулся — но у Сычёва это и было улыбкой.

К половине шестого вечера Соборная улица Бережанска выглядела так, как ни разу не выглядела за двадцать семь лет правления Александра Николаевича и за первый неполный год правления Александра Александровича: у каждого четвёртого дома стоял тёмный чёрный столб с неосвещённым пока фонарём в медной оправе, ряд этих столбов тянулся от полицейской части до соборной ограды и дальше, за угол, до Торговой; на самой улице и площади стояла толпа.

Толпа, какой в последний раз стояла в Бережанске — я справился у Сычёва — в день коронационного молебна по восшествии на престол, двадцать восьмого мая нынешнего года. Тогда она была организованная, по сословному порядку: купцы — у ограды собора, мещане — у фасада управы, простой народ — по Торговой. Сегодня она стояла вперемешку. По моим приблизительным оценкам, в толпе было не меньше семисот-восьмисот человек, хотя приглашённых официально значилось шестьдесят. То есть семьсот человек пришли сами. Семьсот человек в Бережанске — это примерно один из тридцати пяти жителей. Для первой зимней церемонии это было очень много.

Мороз к вечеру устоялся на двенадцати градусах. Люди пришли в тулупах, шубах, полушубках, у кого что было. Дети были одеты по-взрослому: маленькие отцовские пиджаки, подвёрнутые на рукавах, маленькие материнские шали, обмотанные три раза. Я замечал в толпе мальчиков лет пяти-семи, сидящих на плечах у отцов — так, чтобы видеть поверх голов. Один такой мальчик, ближе к моей сцене, держал в руке куль семечек и грыз их с серьёзным сосредоточенным выражением, не поворачивая головы.

Молебен у первого фонаря начался ровно в пять тридцать. Серафим вошёл с торжественной медленностью, в праздничном облачении, в сопровождении Отца Дьякона, двух пономарей и мальчика-хоровика с кадильницей. Остановился у столба. Дьякон прочёл начальный возглас. Хоровик — ещё не ломавшимся голосом — пропел «Благословен Бог наш». Серафим начал службу.

Я стоял слева от фонаря, без шапки (её снял, когда Серафим поднял крест). Рядом стояли Добросклонов, Савельич (сегодня в сюртуке и белой рубахе, борода расчёсана — редкое для него состояние), и представители купечества — Морозкин, Пивоваров, Тёркин, Рыбин Захар Степанович. Братья Кац приехали специально из Саратова — Соломон в хорошем тёмном пальто, Натан рядом с братом, с подчёркнуто аккуратно подстриженной бородкой. Пивоваров же стоял не с купцами, а чуть правее — при нём была Варвара Алексеевна Рязанцева.

Я увидел её, когда поднял глаза, чтобы посмотреть на Серафима. Она стояла в тёмно-синей шубе — не в чёрной траурной, которую я видел на ней в сентябре. Под шубой — тёмно-зелёное платье, закрытое, скромное, но без траурных знаков. Без шляпы — с обычным меховым зимним платком, наброшенным поверх гладкой причёски. Она смотрела на Серафима, как на священника, — внимательно и с тем уважительным нейтралитетом, который демонстрируют люди, способные слушать, не соглашаясь и не возражая.

Варвара мельком перехватила мой взгляд. Я тут же перевёл глаза на Серафима — из профессиональной, а не эмоциональной осторожности: в России восемьсот восемьдесят первого года долгий обмен взглядами между городским головой и молодой вдовой на публичной церемонии становился сплетней той же ночью, к тому же с неподходящей ей интонацией. Варвара — я был уверен в этом — знала это не хуже меня.

Серафим произнёс короткое слово. Он говорил четыре минуты, и в эти четыре минуты в толпе стояла редкая тишина — та, при которой слышен собственный дыхательный пар на морозе. Серафим сказал: свет в темноте — не просто освещение улицы. Это символ, который Христос оставил нам из Евангелия от Иоанна: «Свет во тьме светит, и тьма не объяла его». Он сказал: сегодня город получает свет, чтобы дети могли вечером идти домой из школы без страха, чтобы старики могли идти к обедне без падений, чтобы матери могли ждать своих кормильцев с работы, видя их приближение издалека. Он сказал: управа города сделала доброе дело, и мы, духовенство, радуемся этому делу. И закончил — «да благословит Господь».

Я заметил, что и в эти четыре минуты Серафим ни разу не сказал слова «Государь». Двадцать седьмое декабря будет ровно десять месяцев со дня гибели Александра Николаевича — в уезде ещё жива была неуверенность, какой тон в упоминаниях двух государей прилично держать в публичной речи. Серафим обошёл вопрос деликатно, не задев ни настоящего, ни покойного. Я оценил это как профессионал.

Моя очередь.

Я шагнул к фонарю. Поднял руку, требуя внимания (хотя внимание и так всё было на мне — толпа стояла, не шелохнувшись). Вынул из-за пазухи сюртука листок. На листке был написан текст речи, отрепетированный накануне перед Глафирой, которая, к моей радости, единственная из домашних согласилась выслушать полную версию.

Репетиция с Глафирой прошла так: я сидел у самовара на кухне (чтобы не пугать Николая высокой прозой) и произносил речь в полную силу голоса. Глафира стирала полотенце у лоханки. Дослушав до конца, она поставила полотенце на стол, вытерла руки фартуком и задумчиво сказала:

— Хорошо, Павел Андреевич. Только вы про дамбу забыли.

— Я про дамбу специально не упомянул, Глафира Степановна. Это весна. А сегодня — про зиму.

— Павел Андреевич, а дамба-то весной была — это ж они её помнят. Если вы её не упомянете, подумают: забыл.

Я повернулся к Глафире. Она стояла с фартуком в руках, серьёзная. В каком-то смысле Глафира в это мгновение заменяла мне всю фокус-группу политтехнологического департамента, который в Нижнеярске восполнял городу недостаток обратной связи за полтора миллиона рублей в год. Глафира стоила гораздо дешевле и говорила точнее.

— Вставлю про дамбу, Глафира Степановна.

— Вставьте, Павел Андреевич. И про Анну тоже, если к слову придётся. В городе ж знают, что она у нас теперь в Петербурге.

— Про Анну — это уже лишнее.

— Ну, глядите сами. Это я так.

Сейчас, перед толпой на Соборной, я держал в руке листок, в котором после совещания с Глафирой появилась отдельная строка про весенний паводок и дамбу. Я кашлянул.

— Бережанцы.

Пауза. Толпа выдохнула парком одновременно — сотни паров поднялись над головами в одну общую дымку.

— Восемь месяцев тому назад, весной, мы с вами пережили большой паводок. Многие здесь помнят — на Пушкарской набережной стояла вода по пояс, а в Низах — по крышу. Дамба выдержала благодаря вам: вашему труду, вашим мешкам с песком,