Городской голова. Том 2 - Роман Тард

государственный, это я понимаю. Но он работает. У меня с вами договор с мая, который я держу. Ни одна вдова не обижена, ни один школьник не тронут, ни один торговец не разорён. Так?

— Так.

— Казанские этого порядка не знают. Им всё равно, чья вдова, чей школьник и чей торговец. Они приехали собирать «крышу» на столько, на сколько успеют собрать. Это другое поколение. Они без правил.

— Это я понимаю.

— Я буду разбираться сам. Это — моя работа, Павел Андреевич. Если я этого не сделаю, я перестаю быть собой. А если буду, то через несколько дней трое казанских поедут обратно, своим ходом, с предупреждением на будущее. Без убитых.

— Никита Петрович. Я вам доверяю. Одна просьба.

— Слушаю.

— Три дня вам. Не больше. Если через три дня они ещё в городе — Добросклонов входит с официальным арестом за подозрение в вымогательстве. Это уже плохо для вас: вмешательство полиции. Я бы этого не хотел. Поэтому — три дня.

— Договорились, Павел Андреевич. Три дня.

— И ещё. Ни одного трупа. Иначе и Добросклонов не поможет — губернская жандармерия сразу пришлёт следователя. У нас и без того скоро нервный период в декабре. Нам трупов не надо.

Сапожников помолчал. Он этот пункт не любил — чувствовалось по паузе. Но принял.

— Три дня. Без трупов.

Я встал. Он тоже встал.

— Счастливого Николина дня завтра, Павел Андреевич.

— И вам. Завтра — в какое время вы будете на Соборной?

— Ближе к шести вечера. Посмотрю, как загорится первый фонарь. Издали. Не хочу смущать гостей нижним городом.

— Разумное решение.

Мы с Добросклоновым вышли. На улице стемнело. В нижнем городе был тот особенный зимний вечерний воздух, в котором пахло дровяным дымом из бедных печек, подморозившейся грязью и иногда — далёкой речной свежестью с Волги, которая уже почти встала, но ещё дышала.

* * *

Никита Петрович Сапожников сидел за столом ещё минут десять после того, как голова и пристав ушли. Не ел. Не пил. Смотрел на литографию Императора с траурной лентой.

Он думал о том, что пятого декабря восемьсот восемьдесят первого года в его жизни сложилась редкая расстановка: городской голова лично приехал к нему в каморку, чтобы попросить навести порядок; а он, старый человек, сидел в этой каморке и взвешивал, как именно навести порядок по правилам, которые он сам для себя установил тридцать лет назад.

Правила были простые. Не убивать, если можно не убивать. Не трогать женщин, кроме тех, кто сам лезет в дело. Не отнимать у бедных последнего. Не брать с тех, кто учит детей или лечит больных. Не связываться с казёнными людьми. Правила эти были не христианские и не законные, они были его собственные, выработанные двадцатилетней работой в уезде, где договор с людьми важнее договора с богом.

Казанские этих правил не знали. Они их не соблюдут. Они будут брать с учителей, с вдов, с бедных. Они будут угрожать, потом бить, потом убивать. Это Сапожников видел в других городах — в Нижнем в семьдесят шестом, в Симбирске в семьдесят девятом. В бережанском деле он этого не допустит.

Он встал. Подошёл к шкафчику, где хранилась одежда. Достал длинное тёмное пальто (старое, но крепкое), шапку, перчатки. Натянул сапоги.

Завтра утром он пойдёт к Трофимовым. Лично. Один. Без людей. С трёх шагов объявит казанским: «Ребята, вы уезжаете сегодня же, своим ходом, со всеми вещами. Если до полудня не уедете — будет разговор. Выбирайте».

Двое из трёх, вероятно, уедут. Один, наверное, — нет. С ним будет разговор. Один удар — не убивающий, но разъясняющий. После этого уедет и он.

Три дня может даже не понадобиться. Одного может хватить.

Сапожников задул свечу. Вышел из каморки в свою сапожную мастерскую, где у стены стоял старый верстак и пахло кожей и варом. На верстаке лежали незаконченные сапоги купеческого ученика — заказ, который Сапожников пообещал закончить к Рождеству.

Закончит. Он всегда заканчивал.

В пять часов вечера пятого декабря я с Савельичем и Добросклоновым обходил Соборную. Темнело. Мороз немного пощипывал щёки. На обеих сторонах улицы стояли двенадцать новых столбов с чёрными фонарями. Остальные восемнадцать ждали доставки столбов из Тихой Пристани (семь уже пришли, двенадцать ещё в дороге) и будут установлены до семнадцатого декабря.

Завтра — Николин день. Официальная церемония была запланирована на половину шестого вечера: молебен, слово головы, зажжение двенадцати фонарей, небольшой приём у Серафима в приходских палатах. Я писал приглашения всю неделю — гласные, купечество, духовенство, братья Кац (которые сами вызвались), члены управы, Хомутов (специально приедет из Глинок), Белкин (как выдающийся молодой адвокат), вдова Рязанцева Варвара Алексеевна.

С Варварой мы не виделись с восемнадцатого сентября, с утра на крыльце управы. Два с половиной месяца. Она пришлёт вежливую записку, или не пришлёт — я не знал. Приглашение я отправил сам, через Сычёва, три дня назад. Ответа не было.

Савельич проверил кронштейны на первых четырёх столбах. Повернул винты регулировки на двух фонарях (винт разболтался на морозе). Добросклонов записал номера столбов в свою тетрадь.

— Пётр Алексеич, — сказал я. — Пробный фонарь. Первый. Сегодня — для нас троих. Завтра — для города.

Савельич усмехнулся:

— Павел Андреевич. Вы сами или нам дать?

— Сам.

Я взял у Савельича специальную лучину — лучше тонкую, длинную, с пропитанной воском верхушкой. Зажёг её от спички (спички у меня были в кармане, казанского производства, «серные», с характерным едким запахом при поджигании). Поднял лучину. Открыл люк у нижнего фонаря первого столба. Уровень керосина был полный — Савельич заправил час назад из первой бочки Кацев. Внутри — фитиль, ровный, обрезанный на нужную длину.

Я поднёс лучину к фитилю. Подержал секунду. Фитиль схватился с лёгким шипением — так, как ловится на керосин хорошего сорта, саратовский, первого отжима, четыре копейки за фунт.

Я закрыл люк. Отошёл на три шага.

Через окошко в медной оправе поднимающийся огонь устоялся до ровного, жёлтого, слегка колеблющегося от слабого вечернего ветра пламени. Оно было не очень ярким — освещало примерно круг радиуса в четыре сажени. Но оно было настоящим. Живым. Оно освещало заснеженный булыжник Соборной, часть чугунной ограды церкви, край моего собственного правого рукава.

Савельич смотрел на фонарь. Добросклонов смотрел. Я смотрел.

— Красиво, Павел Андреич, — произнёс Савельич.

— Красиво, — согласился Добросклонов.

Я ничего не ответил. В эту минуту слов