Городской голова. Том 2 - Роман Тард

— Тарас Лукич, — произнёс Трофимов, глядя в край стола, — Расторгуев завтра у ваших ворот.

— Пусть идёт. Долг ему прощу. Девятьсот рублей — небольшая цена за молчание человека, который уже отдал нам единственное, что мог отдать.

Кривцов тихо переступил с ноги на ногу.

— Что теперь, Тарас Лукич?

Гордеев повернулся от окна. Его лицо не выражало гнева — оно выражало усталость. Это было редкое для него лицо, и Кривцов, служивший ему четырнадцать лет, видел его не чаще одного раза в год. Он знал: после такого лица Тарас Лукич обычно принимает длинные решения, которые стоят дорого и приносят результат не скоро.

— Губерния, — произнёс Гордеев. — Сын пишет Мальцеву. Пусть министерство готовит запрос по жалобе на трактирную ревизию — основание у нас есть, ход у них медленный. Добавим ещё два пункта: незаконное распоряжение городскими средствами по дровяному складу — это сейчас готовится, мы это усилим. И — непрямое покровительство ссыльному Залесскому через воскресную школу, если до декабря Залесский что-нибудь сделает в этом клубе чтения. Министерство внутренних дел любит формальности, и у нас будут формальности. Три пункта — это уже не жалоба, это дело.

— Сколько времени потребуется?

— От шести недель до трёх месяцев. Но это уже не наша шахматная партия. Это другого уровня.

— А здесь, в городе?

— Здесь — мы держим оборону. Ничего активного. Стрешневу дадим почувствовать, что мы затихли. Пусть успокоится. Пусть занят собой и декабрьской думой — у него там своё постановление, он к нему готовится. Пусть готовится. Когда Мальцев пришлёт из министерства запрос — это будет неожиданно. В этом вся разница: удар по разнесённым линиям.

Трофимов коротко кивнул. Кривцов — не кивал, он просто слушал.

Гордеев встал. Взял шляпу — сегодня надел перед зеркалом, правильно. Застегнул сюртук.

— Идёмте. Мне нужно к Петру. У него в двенадцать поезд в Казань. Пусть из Казани телеграфирует в Петербург немедленно.

Двадцатого ноября, в воскресенье вечером, мы с Сычёвым сидели в моём кабинете в управе. За окном шёл мелкий ноябрьский снег. На Соборной площади работники братьев Шнурковых уже установили четыре столба для керосиновых фонарей и ставили пятый. До Николина дня оставалось семнадцать дней.

Самовар на моём столе — я завёл привычку заваривать вечерний чай прямо в кабинете, после того, как рабочий день закончился. Сычёв сидел напротив, со своим стаканом. У каждого в блюдечке лежал кусочек сахара — он колол заранее, дома, и приносил в жестянке. На каждом из нас был рабочий сюртук.

— Мы победили, Павел Андреевич.

— Мы выиграли эпизод, Фёдор Игнатьич. Гордеев сегодня злее, чем был неделю назад. Это не победа, это накопление.

Я открыл рабочую тетрадь. На странице «ноябрь — итоги и планы» я записывал свои соображения в формате, который сам придумал ещё в октябре: состояние ресурсов, враги, козыри, ближайшие задачи. Это была сжатая служебная записка самому себе, из тех, которые в Нижнеярске я составлял каждую пятницу.

Я перечислял про себя, для Сычёва — не вслух, но в общем смысле ему понятно:

— Козыри у нас сейчас четыре. Первый: дело номер восемьсот сорок семь о лесной концессии Гордеева — в ящике, запечатано, «оружие, которое нельзя применять первым». Второй: долг Гордеева Цукерману — четыре тысячи, сигнал его финансового напряжения. Третий: думское большинство — шестнадцать голосов, как на освещении в октябре. Четвёртый: кирпичный завод — первая партия в марте, и это значит, что к лету будущего года Бережанск перестанет зависеть от гордеевских кирпичных складов.

Сычёв записывал. Он делал это не потому, что не запомнил бы, а потому, что ему было приятнее держать в руке перо.

— А что добавить, Фёдор Игнатьич?

— Пятый козырь — ваша репутация в нижнем городе. Она растёт, Павел Андреевич. После дровяного склада — особенно. В воскресенье в нижнем городе, по моим сведениям, в четырёх трактирах об этом говорили в пятницу вечером. Содержание — разное, но общее: «голова делает». Это — политический капитал, который невозможно быстро уничтожить.

— Пять козырей.

— Пять.

Я помолчал, прежде чем продолжить.

— Фёдор Игнатьич. Мне этого мало. Нужен шестой — то, что сделает мир с Гордеевым выгоднее войны. Нельзя загонять крысу в угол — она набрасывается. Нам нужно оставить Гордееву дверь, в которую он может выйти без потери лица. Что-то, на что он согласится, потому что это лучше, чем продолжение драки.

Сычёв подумал и предложил:

— Павел Андреевич. Может быть — совместное предприятие?

— Уточните.

— Через три года, когда кирпичный завод заработает в полную силу, на Волге выше Бережанска будет стройка. Там нужен будет хлеб, дрова и известь в огромных объёмах. Тарас Лукич держит пристань и часть дровяной торговли. Если мы ему предложим закрытый контракт на поставки — он согласится. Он купец, не идеолог. Его война с вами — это не против вас лично. Это за контроль над городом, потому что контроль раньше принадлежал ему, а теперь уходит. Если вы ему дадите канал, по которому его деньги продолжают течь, — он пойдёт на мир.

Я посмотрел на Сычёва. Для чиновника уездной управы тридцатилетней выслуги это была формулировка, к которой в Нижнеярске я бы относился с уважением. Сычёв за шесть месяцев работы со мной научился думать на одну-две клетки вперёд.

— Фёдор Игнатьич. Запишите эту мысль. Мы к ней вернёмся весной. После того, как первый кирпич выйдет из печи.

— Записал.

Я закрыл тетрадь. Допил чай.

— Фёдор Игнатьич.

— Да.

— Мы сегодня выиграли один день. А Гордеев ушёл в Петербург.

Сычёв на секунду приподнял бровь. Это у него было выше максимального проявления реакции.

— Почему вы это знаете, Павел Андреевич?

— Потому что я бы сам сделал так на его месте. После четвёртого удара по щеке человек не бьётся на ноге. Он идёт искать палку подлиннее. Палка Тараса Лукича — это Мальцев в министерстве. Сын сейчас, я думаю, пишет ему из Казани или уже из Петербурга.

Сычёв подумал и спросил:

— Готовимся, Павел Андреевич?

— Готовимся, Фёдор Игнатьич. К декабрьской думе — постановление об учёте. Это откроет нам общую позицию. К концу зимы — договор с Морозкиным о расширении, формально, с планом производства на три года вперёд. Это