Городской голова. Том 2 - Роман Тард

— Фома Ильич. Назовите, пожалуйста, сумму в конверте.

Расторгуев разжал руки. Снова сжал. Посмотрел на конверт на столе.

— Я… — он сглотнул. — Я не знаю, Павел Андреевич. Мне передали его. Сказали — передать вам. Сумму мне не называли.

— Кто передал?

Пауза. Длинная. Мне не нужен был его ответ — я знал его, Сычёв знал его, петербургский связной знал его. Расторгуеву было невыгодно называть, и он, вероятно, не назовёт. Но ему надо было дать возможность выбрать.

— Один… один человек.

— Фома Ильич, имя?

— Павел Андреевич, я не могу сказать. У меня семья.

— Я понимаю. Тогда в акте мы записываем: «сумма не установлена, передающее лицо — не названо». Конверт оставляем запечатанным как вещественное доказательство. Сычёв сейчас надпишет на нём время и обстоятельства, запечатает восковой печатью управы, и мы уберём в ящик стола до выяснения. Согласны?

Он закивал. Быстро. Как будто боялся, что я скажу что-то ещё.

Сычёв взял конверт. На восковой палочке расплавил прежде заготовленный воск (он всегда держал запас у себя в углу — для деловых писем; сегодня воск пригодился иначе). Аккуратно запечатал. На обратной стороне мелким почерком надписал:

«Конверт, предложенный купцом 3-й гильдии Фомой Ильичом Расторгуевым городскому голове П. А. Стрешневу 18 ноября 1881 года, в 15 часов 12 минут. Не вскрыт. Передаётся на хранение в запертом ящике стола городского головы».

Положил конверт в отдельный бумажный пакет. Пакет — в тот самый ящик, в котором у меня лежала папка по делу № 847 о лесной концессии Гордеева. Ящик — закрыл. Ключ — на цепочке в жилетном кармане у меня.

Я передал Сычёву акт. Он дочитал, чистым почерком внёс имена свидетелей.

— Подпишите, господа.

Тёркин расписался крестиками-росчерками, в стиле городовой купеческой канцелярии. Рыбин — по-старинному, с завитком внизу. Сычёв — мелко, ровно. Расторгуев — последним. Перо у него дрожало, линия пошла неровная, но подпись разборчивая: «Ф. Расторгуев».

— Спасибо, Фома Ильич. Вы свободны.

Он встал. Поклонился низко. Уже у двери остановился.

— Павел Андреевич…

— Слушаю, Фома Ильич.

— У меня семья. Жена больная, трое детей. Если возможно — пожалуйста…

— Фома Ильич, ваше имя, помимо акта, никто не узнает. Акт лежит у нас в ящике, не в газете. Я не собираюсь докладывать в губернию, доколе не появится для этого прямая причина. Идите домой. К жене и детям.

Он ушёл. Шапку надел уже на лестнице — я услышал, как он её у перил поправлял дважды.

Тёркин вытер лоб платком. Рыбин медленно сел обратно за малый стол, но уже на другой стул — ближе к свету. Они оба молчали минуту. Потом Тёркин крякнул.

— Павел Андреевич, это что было?

— Это, Иван Фомич, была рабочая пятница в городской управе. Вы — свидетели. Прошу вас об одном: о сегодняшнем не рассказывайте никому, пока я сам не попрошу. Ни в трактире, ни жене, ни вслух на думе. Это в ваших же интересах: чем тише — тем безопаснее.

— Павел Андреевич. Я — могила.

— Спасибо, Иван Фомич. Я на это и рассчитывал.

Рыбин ничего не сказал. Он положил обе ладони на стол и смотрел на них. Потом поднял глаза.

— Павел Андреевич. С Тарасом Лукичом вы ссорите себя всерьёз.

— Серьёзно, Захар Степанович.

— Я вас поддержу. Не по любви к вам. По смыслу.

— Спасибо.

Домой я пришёл около шести. Глафира подавала ужин в семь — я успел переодеться, посидеть в библиотеке с сегодняшней почтой (три счёта, два приглашения, письмо от Вебера о расписании его курса гигиены). Николай был в гимназии на вечерней подготовке к экзаменам — Рождественская сессия через три недели. Аграфена Тихоновна уехала к себе ещё до обеда.

Я сел в столовой один. Глафира подала гречневую кашу с маслом и щи.

Внутри было то, что Ракитин в Нижнеярске называл «отскок». После долгой собранности и работы на предельной концентрации, когда всё кончается благополучно и опасность уходит, тело ещё минут сорок не верит, что опасности больше нет. Пустота с тяжестью. Не паника. И не торжество. Что-то третье, лежащее между двумя, и имени этому состоянию нет ни в русском языке, ни, насколько я могу судить, в языках, которые я знаю.

Я ел кашу медленно.

— Павел Андреевич-с, — подала голос Глафира, остановившись у двери.

— Да, Глафира Степановна.

— Кашу ещё?

— Спасибо, не надо.

Она посмотрела на меня коротко, тем особым женским взглядом, которым двенадцать лет в одном доме приучают отличать, когда хозяин просто устал, и когда хозяин что-то пережил. Не спросила. Ушла на кухню.

Я поел и поднялся к себе в кабинет. Зажёг свечу. Сел за стол. Посидел минут двадцать, не делая ничего. Потом открыл рабочую тетрадь и записал:

«18.11. Провокация отбита. Акт составлен. Свидетели: Тёркин, Рыбин З. С. Конверт запечатан, в ящике с делом № 847. Расторгуеву ничего не грозит с моей стороны; с другой стороны — зависит от Гордеева.»

Ниже, чуть мельче: «Адреналиновый отскок. Сорок минут. Пройдёт.»

Закрыл тетрадь. Задул свечу. Лёг в половине одиннадцатого. Уснул почти сразу — в этом смысле тело Стрешнева работало хорошо.

* * *

Тарас Лукич Гордеев получил доклад в половине десятого утра девятнадцатого ноября.

Трофимов пришёл к нему в комнату наверху «Якоря» с копией акта. Копию сделал тот самый канцелярский служитель управы, через которого у Гордеева с Сычёва времён был третий канал сведений (за два рубля в месяц — недорого, но устойчиво). Акт был переписан от руки, аккуратно. Подписи Тёркина, Рыбина, Сычёва, Стрешнева и Расторгуева значились внизу.

Гордеев прочитал раз. Прочитал второй раз. Положил на стол. Посмотрел в окно. На Соборной площади сейчас размещали первый столб будущего керосинового фонаря — работники братьев Шнурковых, подрядившихся у братьев Кац, вбивали опоры. Стук железа о железо едва доносился до второго этажа.

Трофимов ждал. Кривцов стоял у двери, не входил.

Молчание длилось минуты три. По часам, которые Кривцов потом вспомнит, — ровно три минуты двадцать секунд.

Потом Гордеев произнёс:

— Умнее нас оказался.

Трофимов склонил голову — полусогласие, полузначение.

— В четыре удара, — продолжил Гордеев. — Первый: узнали заранее. Второй: расставили свидетелей в том же кабинете, где собирались нас принять. Третий: составили акт при самом Расторгуеве, не дав тому