Городской голова. Том 2 - Роман Тард

Я задул свечу. Накинул пальто. Пошёл домой.

Дома Николай уже спал. Аграфена давно уехала. Прохор принял пальто, молча поглядел на меня (он умел смотреть на меня так, как смотрят на барина, которому не надо ничего объяснять, но которого надо укрыть одеялом, если он уснёт за столом), и ушёл на кухню ставить самовар — на всякий случай.

Я поднялся в кабинет. Сел за стол. Достал из шкатулки письмо Ракитина самому себе, написанное тридцатого июня, на сто двадцатый день в этом теле. Перечитал. Два предложения в конце показались мне сегодня важнее, чем тогда:

«Помни: ты не Стрешнев. Ты — Ракитин. Имя своё не забывай, даже если придётся прожить здесь всю жизнь».

Я сложил письмо. Убрал обратно.

За окном тихо падал второй за ноябрь снег.

В такой тишине Гордеев дозревал до удара. Я это чувствовал. Когда он решится — пойму сразу. Пока — просто ждал.

Глава 13

Тарас Лукич Гордеев принимал людей в запираемой комнате наверху «Якоря» шестнадцатого ноября, в среду, после шести вечера. Окно было задёрнуто серой занавеской (её купили ещё при покойном Копейникове, городском голове сорокалетней давности, и с тех пор не меняли). На столе — неполная бутылка кваса, три стакана, подсвечник с двумя свечами. Он сам свечи не зажигал — зажигал Кривцов, входя. Одна из мелких привычек Тараса Лукича: не тратить руки на то, что делают другие.

Трофимов сидел слева, в своём неизменном чёрном сюртуке, и смотрел в край стола, а не на собеседника — его обычная манера в совещаниях такого рода. Белоголовов сидел напротив Гордеева, прямо — он единственный из троих старался держаться собранно. Третий — высокий, в хорошем сером пальто, с тонкими усами и тем особенным выговором, который выдаёт петербургских разночинцев с юридическим образованием, — сидел справа, ближе к двери, как будто заранее готовился выйти.

Гордеев молчал минуту. Потом произнёс:

— Стрешнева надо поймать.

Трофимов слегка склонил голову — полу-согласие, полу-уточнение.

— На чём?

— На взятке. Классика.

Белоголовов чуть двинулся. Он не любил такие разговоры — не по принципам, а по осторожности. Белоголовов был человек тихий. Поддерживал Гордеева в думе, но в открытые заговоры лез неохотно.

— Тарас Лукич. Стрешнев — голова. Есть двое свидетелей — не уголовное, но неприятное.

— Будут двое свидетелей, Фома Кузьмич. Это хорошо. Мы это и устраиваем.

Петербургский человек улыбнулся в тонкие усы. Он не спешил вступать — он был тут не для обсуждения, а для одобрения. Но одно слово добавил:

— Важно, чтобы пришедший был лицом, на которое стрешневский контроль ещё не распространился. Из купечества третьей гильдии, неприметный. И — зависимый от вас финансово, Тарас Лукич. Лучше — по долгу. Отказать не сможет, а согласится без энтузиазма — это правильное сочетание для роли.

Гордеев перевёл взгляд на Трофимова.

— Фома Расторгуев.

Трофимов кивнул один раз. Он знал Расторгуева. Купец третьей гильдии, галантерея на Хлебной, должник Гордеева — девятьсот рублей, три года, два раза просил отсрочки. Взять Расторгуева за шиворот в одиннадцатой главе его жизни и заставить сыграть эту роль — дело вечера, не больше.

— Во вторник. После обеда, — произнёс Гордеев. — Конверт — пустой, деньги внутри не обязательны. Важен сам жест. Не подходит Стрешнев — ответит отказом, ну и ладно. Подходит — тогда посмотрим.

— Хорошо, Тарас Лукич.

Петербургский встал. Надел пальто. У двери обернулся:

— Тарас Лукич. Если сорвётся — не тяните. Пётр Тарасович на прошлой неделе написал, что зять его готов принять документы любого содержания. Министерство внутренних дел не любит подробностей, но любит формальности. Мы в Петербурге умеем формальности.

— Запомню.

Петербургский вышел. Белоголовов ушёл вслед за ним — у него всегда были дела, которые начинались через десять минут после совещания у Тараса Лукича. Трофимов остался.

Гордеев смотрел в стол.

— Фома Ильич согласится, — произнёс Трофимов, не отвлекая от стола.

— Согласится, — подтвердил Гордеев. — Человек за девятьсот рублей на что угодно соглашается. А нам — триста рублей в руку, и пустой конверт на стол. Вся разница — в ста рублях и в одной подписи.

Семнадцатого ноября, в четверг утром, Сычёв вошёл ко мне в кабинет без стука — редкий случай, означающий, что новость не терпит даже тех пятнадцати секунд, которые обычно уходят у него на приветствие и усаживание.

— Павел Андреевич. Вот тут.

— Говорите, Фёдор Игнатьич.

— Источник только что доложил. В ближайшие два-три дня к вам пришлют человека с конвертом. При свидетелях. Имя источник не знает. Знает: из купечества третьей гильдии, вероятно — должник Тараса Лукича. Провокация, Павел Андреевич.

Я отложил перо.

Тридцать восемь лет жизни Ракитина в двадцать первом веке и восемь с половиной месяцев жизни Стрешнева в девятнадцатом складывались в этот момент в один точный профессиональный образ: дело заводится, свидетелей расставляют, конверт фиксируется, акт составляется, виновник выводится за пределы своего кабинета в Мещанскую или в Казань на десять лет. В Нижнеярске у меня был подрядчик, который в две тысячи семнадцатом принёс мне в кабинет коробку с тремя миллионами рублей за «ускорение согласования». Я тогда вышел из кабинета, вызвал двух коллег, вернулся, попросил подрядчика показать коробку ещё раз при свидетелях. Подрядчика посадили на четыре года. Меня, разумеется, вызывали в следственный комитет как свидетеля — три раза. Это был мой единственный опыт подобного рода, и, как оказалось, он мне ещё пригодится. В Нижнеярске у меня был диктофон в телефоне. Здесь будет Сычёв в углу кабинета. Эффективность сопоставима, надёжность — выше: Сычёв не разрядится, не повиснет и не потребует обновления программного обеспечения.

— Фёдор Игнатьич. Делаем следующее. Зовите сегодня же Тёркина и Рыбина Захара Степановича — обоих из управы. Скажите: просим задержаться в управе на три дня, срочно нужно прокомментировать проект постановления о порядке ведения городских дел. Платим им небольшие командировочные — по два рубля в день, из статьи «деловые нужды». Оба сядут в моём кабинете в задней стороне, за малым столом. На нём будет лежать проект постановления, чернильница, перо, чистый лист. Пусть правят и делают замечания. Для них это действительно полезная работа, они оба голосуют у нас «за», и мы их ждём в декабрьской думе союзниками.

— Запишу.

— Параллельно вы готовите бланк