Городской голова. Том 2 - Роман Тард

минимум десять раз в неделю. На этой неделе Анна ввела «нелюбодерзновенность», Вера — «простецки». Обе слова уже употребили по пять раз и теперь изобретают ситуации для следующих пяти.

Седьмая страница — о доме. Коротко, но главное. Анна пишет: «Папа, я в Петербурге второй месяц, и я иногда ловлю себя на том, что тебя понимаю лучше, чем когда была дома. Здесь люди умнее, многие умнее тебя, и многие умнее меня, и многие — настолько, что я не могу ещё даже сказать насколько. Но дома — теплее. Дома я понимаю, кто чего стоит. Здесь — пока не понимаю. Ты это давно знаешь?»

Я прочитал эту страницу трижды.

Восьмая страница — подпись, приветы от Веры, просьба передать обратно привет Николаю, бабушке, Глафире. Постскриптум: «Напиши мне про школу. Я хочу узнать, пришли ли второй раз все, кто был в первый».

Я отложил письмо.

Записка Хомутова была короткой. Пять предложений. «Павел Андреевич. Строительные работы приостановил до марта. Фундамент печи залит полностью. Зимовку проведу в Бережанске, в нанятой комнате у вдовы Мироновой, Гончарная улица, дом Чечулина. Контракт подтверждаю до мая. С уважением, инженер Хомутов А. В.»

И приписка, ниже, почему-то вдвое большим шрифтом, с размашистой подписью:

«Не пью в будни. Пью только по выходным. Это честно.»

Подпись Хомутова занимала полстроки. Записка — две. Если бы Хомутов мог, он подписал бы ещё крупнее, но полтора квадратных дюйма бумаги на букву «Х» — это уже было и так на грани допустимого.

Я усмехнулся. Положил записку рядом с письмом Анны.

VII* * *

Фёдор Игнатьевич Сычёв вернулся с работы в свой домик на Мещанской в тот же четверг в половине шестого. Зажёг керосиновую лампу. Поставил самовар. Вынул из кармана жилетки пергаментный кулёк — сахарная головка, купленная у Морозкина с утра, четверть фунта. Взял щипцы (подарок жены, покойной, на двадцатилетие свадьбы), уселся за стол.

Колол сахар методично, не торопясь. Три кусочка — для сегодняшнего чая. Три — отложить на завтрашнее утро.

Допив первый стакан, Фёдор Игнатьевич достал из выдвижного ящика буфета третью из своих тетрадок. Первая — протоколы и повседневные записи управы, лежала в кабинете. Вторая — ведомости, тоже там. Третья, в обложке телячьей кожи, тёмно-коричневой, подаренная ему отцом в семьдесят первом году перед смертью, — была личная. В третью тетрадку Фёдор Игнатьевич записывал то, что не записывал ни в первую, ни во вторую: наблюдения, соображения и то, что помогало ему после работать лучше.

Сегодняшний день там дошёл до отдельной строки.

«Павел Андреевич говорил утром три часа о „регулярных циклах“, „форме отчётности подрядчиков“ и „реестре сроков“. Хочет внести в думу к декабрю. Слова для уезда новые. Смысл — старый: чтобы за каждым делом числился человек, за каждым человеком — срок, за каждым сроком — ответ. Не глупо. Попробовать составить форму. Три столбца: „подрядчик“, „срок“, „претензии“. К понедельнику подготовить».

Он перечитал. Подумал. Дописал в конце:

«Голова у нас сменился в марте. С виду прежний. По сути — другой. Я не знаю, что произошло. Я знаю, что работать с ним интересно. Записываю».

Закрыл тетрадку. Убрал в ящик.

Налил второй стакан.

VIII

Четырнадцатого ноября, в понедельник вечером, я сидел в кабинете управы со свечой, и передо мной на столе лежали в четырёх стопках:

— план мероприятий на декабрь;

— письмо Анны из Петербурга, которое я перечитывал уже третий вечер подряд;

— записка Хомутова (с его гигантской подписью, которая немного веселила меня каждый раз, когда я её видел);

— отчёт Добросклонова о первых трёх семьях нижнего города, которым уже развезли по полвоза дров в долг на полгода за подписью самой управы.

Четыре стопки бумаги. Четыре разнонаправленных вектора: мой план, далёкая дочь, ближний инженер, ближние бедные. Я смотрел на них и понимал одну вещь, которую крутил в голове последние две недели, но которую только сегодня наконец сам себе произнёс вслух.

Главная реформа в Бережанске — не керосиновые фонари. Не кирпичный завод. Не воскресная школа, не суд Варвары, не дровяной склад. Это всё — отдельные проекты, и каждый работает как умеет. Но главная реформа — не проект, а система. Это система учёта, в которой каждая городская задача имеет ответственного, срок, бюджет, показатель исполнения. Регламент, по которому дума смотрит исполнение раз в квартал и принимает решения не «по чутью», а по цифре. Бюджетный цикл. Паспорт подрядчика. Реестр открытых вопросов. Календарь напоминаний.

В Нижнеярске у меня была электронная система планирования, в которую три отдела заводили задачи, и умная программа сама присылала напоминания и считала KPI по отделам. Здесь у меня — Сычёв, три тетрадки и гусиное перо. С этим начну.

Я взял лист. Начал набрасывать: «Проект постановления Бережанской городской думы о порядке ведения городских дел и отчётности должностных лиц управы». Заголовок звучал по-казённому, и это было хорошо — такие заголовки не вызывают подозрений ни у Гордеева, ни у губернии. За таким заголовком можно проводить революцию в учёте без единого политически напряжённого слова.

Писал до одиннадцати вечера. Получилось первые четыре пункта. Остальные дописывать — полторы недели работы совместно с Сычёвым.

Я отложил перо. Подошёл к окну. За окном была Соборная, слабо освещённая старыми масляными фонарями (новых керосиновых ещё не поставили — работа шла, но до Николина дня оставалось три недели, Кацы привезли только первую партию керосина, братья Шнурковы пока возились с установкой столбов). Снег на площади лежал твёрдый, утоптанный, с жёлтыми пятнами у фонарей.

И было тихо.

Гордеев с третьего октября не сделал ни одного заметного хода. Шесть недель. Кривцов перестал собирать сведения о школе, мой человек Сычёва это проверил. Трофимов не приходил с жалобами. Пётр Гордеев из Петербурга вернулся и сидит дома. Гимназия работает как всегда. Попечительский совет собирался в прошлый четверг и не обсуждал ни школу, ни освещение.

Это молчание я знал. Я играл с Гордеевым восемь месяцев и выучил его ритмы. Гордеев — как хорошо обученный боксёр: он не бьёт в ту секунду, в которую от него ждут удара. Он ждёт, пока перестанут ждать. Потом бьёт.

Я смотрел в окно и думал о том, что декабрьская дума будет не моей. Она будет его. А я — с постановлением о порядке ведения городских дел, с проектом дровяного склада, с отчётом по освещению — приду на чужую драку со своим портфелем аккуратных документов. Это может сработать. А может — нет.

Стекло подёрнулось изморозью. На Соборной первым проехал извозчик