Городской голова. Том 2 - Роман Тард

— Коля. Если ты к семнадцати будешь по-прежнему хотеть — можно поступать в петербургский институт гражданских инженеров. Или в рижский политехникум. Или в институт путей сообщения. Каждый из трёх — серьёзное дело.

— Гимназию я закончу в восемьдесят третьем.

— Значит, через два года.

Он подумал.

— Папа.

— Да.

— А ты там… в Нижнеярске… ты же не инженер был?

Я не сразу сообразил, как отвечать. Николай первый раз прямо, без обиняков, поднял тему, которая у нас в доме висела с конца весны. Он не спрашивал «как ты изменился» — он спрашивал «кем ты был там, откуда». Это был другой уровень вопроса.

— Я был администратором. Не строил. Распределял ресурсы, решал, что кому. Это похоже на инженерию, только без железа. Я умею немного того и немного другого. Но Хомутов умеет железо настоящее. Я только слышал о том, как оно должно работать.

— Ты как-то странно про себя сказал — «в Нижнеярске». А потом «там откуда».

— Коля. Это вопрос, на который я тебе сейчас отвечу не до конца. Когда-нибудь расскажу. Не сегодня.

Он кивнул. Не настаивал. Снег под полозьями продолжал петь.

V

В среду третьего ноября, утром, на окнах управы лежало серое ноябрьское утро после настоящей метели — ночной, длинной, снежной. Город завалило по-настоящему. Добросклонов пришёл в полдевятого, в шинели, с промёрзшими бровями. Трогал верхнюю пуговицу мундира чаще обычного.

— Павел Андреевич. Докладываю: ночью обошёл нижний город с двумя городовыми. По поручению.

Он вынул маленькую тетрадь. Тетрадь была в чёрной обложке, очень аккуратная.

— В приходах Никольской церкви и Никитской на Жигулёвской окраине — семей пятнадцать, которые зиму не пройдут, если не помочь. Дров у них — на два-три дня. Окна затыкают тряпьём. В одном доме, у рыбака Семёна Ильича, окна нет вовсе — забрано досками, щели законопачены куделью. Дети босые. В печке — сырой торф, который тлеет, а не горит. Жена Семёна Ильича больна, мужа третий день нет — на льду, пытается ловить мелкую подлёдную рыбу.

Он поднял глаза от тетради.

— Павел Андреевич. Это не жалоба. Это отчёт.

— Спасибо, Пётр Алексеич. Прикажите Ерофею запрягать. Едем сейчас, вместе.

— Слушаюсь.

Мы ехали полтора часа. Я видел. Добросклонов не сочинял. Два раза я останавливал Ерофея у особенно жалких домов, заходил внутрь, здоровался с хозяйками, осматривал печь, считал полешки в углу. Дети смотрели из-за материнских юбок. Одна девочка лет пяти подняла на меня глаза и спросила:

— Дядя, ты с гостинцами?

Я ничего не принёс. Я приехал смотреть, а не раздавать. В следующий раз привезу.

Возвращаясь в управу, я сидел в санях молча. Добросклонов тоже молчал. Когда мы поднялись в мой кабинет, я позвал Сычёва.

— Фёдор Игнатьич. Вот тут.

Он открыл свою папку.

— Слушаю, Павел Андреевич.

— Три задачи. Первое: справка от всех городских дровяных торговцев — Кубарева, Вересова, Игнатьева, Тютина — по ценам, запасам, объёмам текущей торговли. Срок — к понедельнику. Второе: проработать создание при городской управе временного дровяного склада с продажей беднейшим семьям по себестоимости. Источник финансирования — подпишу частично сам, частично из статьи «на чрезвычайные нужды» (в бюджете есть триста рублей нерастраченных). Третье: список семей, которые без помощи зиму не пройдут. Первая очередь — с детьми, больными, беременными. Добросклонов передаст вам начальные сведения сегодня.

Сычёв записывал. Когда кончил, снял пенсне. Протёр. Надел.

— Павел Андреевич. Позвольте заметить.

— Позволяю.

— Это добавит вам ещё четверых врагов в думе. Кубарев пойдёт, хотя с ним вы недавно договорились. Вересов и Тютин — у них почти монополия на зимние поставки в город. Игнатьев — племянник Гордеева по жене, тесть Белоголовова, с двух сторон связан.

— Знаю, Фёдор Игнатьич.

— Павел Андреевич, я не возражаю. Я предупреждаю.

— Врагов у меня и без того достаточно. Одним семейством больше — это почти не считается.

Сычёв чуть дёрнул краем рта. Это у него была улыбка, которую он сам отрицал, даже если ему указывали зеркалом.

— Запишу, Павел Андреевич.

VI

Десятого ноября, в четверг, Прохор принёс в кабинет на Соборной две почтовые отправки. Одну — толстую, в твёрдом сером конверте, с петербургским штемпелем, с надписью четким аннинским почерком: «Его высокоблагородию Павлу Андреевичу Стрешневу, городскому голове г. Бережанска». Вторую — маленький, в четверть сложенный лист бумаги, с обычным русским штемпелем и почерком Хомутова, который я за два с половиной месяца научился узнавать по одному взгляду.

Я начал с письма Анны.

Восемь страниц. Плотная писчая бумага, в тонкую голубоватую полоску (вероятно, купила в лавке у пансиона Лемешевой — лучшая в Петербурге, по её словам). Текст шёл ровными строчками, без зачёркиваний, что у Анны было признаком, что она писала в несколько приёмов и переписывала набело.

Первые две страницы — про Петербург: Нева в ноябре, чугунные мосты, лекции в здании бывших Бестужевских казарм, профессор Вагнер по ботанике, профессор Бекетов — тот самый, дед известного в будущем поэта Блока, — который в этом году должен стать ректором Санкт-Петербургского университета, но сейчас ещё просто заведует кафедрой ботаники. Анна была на одной из его лекций. Пишет: «Он ходит по аудитории и размахивает стеблем осоки как указкой. Я думаю, осока у него дома растёт в горшках специально для лекций».

Третья и четвёртая страницы — про подругу Веру: земского врача дочь, из Твери, умница, смешливая, носит очки только в аудитории. Они поселились в одной комнате у Лемешевой и первые дни не разговаривали — обе стеснялись. Потом Вера нашла у Анны в чемодане «Героя нашего времени» (подарок Николая) и спросила, любит ли Анна Лермонтова, и с этого пошло.

Пятая страница — про учёбу. Анна переваривает программу тяжёло. По ботанике и зоологии — хорошо. По химии — с трудом; первые три лекции не поняла половину, пошла на дополнительные занятия у одного студента петербургского университета, который подрабатывает репетиторством по сорок копеек за час. Не стесняется, что не понимает. Это, пожалуй, главное, чему научилась: «папа, оказывается, не стыдно чего-то не понимать. Стыдно — не спросить».

Шестая страница — бытовые подробности: еда у Лемешевой скромная, но сытая, сама хозяйка добрая, но с характером, обедает отдельно от курсисток, считает, что «порознь пристойнее». Вера придумала игру: каждую неделю каждая из них вводит одно новое слово в обиход, и обе должны его употребить