Городской голова. Том 2 - Роман Тард

акта «о попытке подкупа должностного лица». Стандартный канцелярский формат: имя, звание, дата, время, обстоятельство, сумма, свидетели. Оставьте пустые места. Подпишется при необходимости. Бланк держите в верхнем ящике стола.

— Запишу.

— И ещё. Когда пришедший появится, вы его встречаете в передней, спрашиваете «по какому делу», отвечает вам — любое. Вы ведёте его ко мне в кабинет. Не предупреждаете нас внутри. Сам разберусь. Тёркин и Рыбин уже сидят. Когда человек войдёт — они окажутся в углу как будто случайно. Это должно выглядеть не как засада, а как обычный рабочий день управы.

— Павел Андреевич. Позвольте заметить.

— Позволяю.

— Если сумма в конверте окажется большой — например, сто или двести рублей — то опасность не только в конверте, а ещё и в том, что после нашего отказа Тарас Лукич может устроить жалобу наоборот: что вы у купца забрали и не вернули.

— Правильно заметили, Фёдор Игнатьич. Конверт не вскрываем вообще. Запечатываем сразу при свидетелях, надписываем, убираем в запертый ящик. Возвращать не пробуем. Это — вещественное доказательство, оно хранится у нас до конца возможных разбирательств. Если Тарас Лукич позже захочет, чтобы конверт вернули — пусть обращается с письменной просьбой, тогда комиссионно вскроем и пересчитаем.

— Записано.

Сычёв снял пенсне. Протёр платочком. Надел. И добавил — в его обычной манере, без выражения:

— Я давно не работал с такой провокацией, Павел Андреевич. Последний раз — в шестьдесят седьмом, при покойном голове Никифоровиче. Тогда мы её прозевали. Никифорович получил выговор, ушёл в отставку. С тех пор у меня к этой теме особое отношение.

— Сегодня не прозеваем.

— Сегодня не прозеваем.

Сычёв вышел. Я остался один. Открыл рабочую тетрадь. Записал: «17.11 — подготовка. 18.11 — действие. 19.11 — анализ. 20.11 — стратегия». Четыре дня вперёд. Расчёт может быть сдвинут на сутки — Гордеев, если я его правильно читаю, не станет откладывать дальше пятницы.

В обед Тёркин и Рыбин пришли. Они были довольны. Командировочные в их положении — маленькая радость, но настоящая. Проект постановления их заинтересовал: они его читали за столом у меня в кабинете, перебирая страницы и делая на полях аккуратные пометки. Тёркин, мещанин, ставил крестики. Рыбин, шестидесяти двух лет, ставил галочки. Оба улыбались, как улыбаются пожилые купцы, которые знают, что их позвали не зря, но вслух этим не хвастают.

Я работал за своим столом. Писал справку по дровяному складу. Всё было как обычно. Через открытую дверь из моего кабинета в переднюю доносился скрип пера Сычёва за его столиком у окна.

Семнадцатое ноября прошло без посетителей по моей теме. Я считал: значит, будет восемнадцатое.

Восемнадцатого ноября, в пятницу, Расторгуев пришёл в половине третьего.

Сычёв успел встретить его в передней, доложить мне обычным тоном: «Павел Андреевич, купец третьей гильдии Расторгуев по аренде мастерской у Гостиного двора» — и завести в кабинет. Расторгуев вошёл в купеческом длиннополом кафтане синего сукна, в сапогах, начищенных свежим ваксаным блеском (уже хороший признак: пришёл в лучшем, значит, понимает важность случая). Снял шапку. Поклонился.

— Здравствуйте, Павел Андреевич.

— Здравствуйте, Фома Ильич. Прошу садиться.

Он сел. Слева в углу кабинета, за малым столом, сидели Тёркин и Рыбин Захар Степанович, склонившись над бумагами. Они не подняли головы. Это было хорошо — выглядело естественно. Сычёв остался стоять у дверей, как бы ожидая распоряжений, но не уходя. Тоже обычно.

— По какому делу, Фома Ильич?

Расторгуев замялся. Ему было пятьдесят два года, он был плотный, с сероватым лицом, как у всех людей, которые мало спят от долгов. Руки он держал на коленях, сложенные. Это тоже было признаком — руки он держал так, как держат тряпку, которая скоро понадобится.

— По мастерской, Павел Андреевич. У меня небольшая мастерская у Гостиного двора, перегородка в ряду. Я её снимал у общества, три рубля в месяц. Договор кончается в декабре. Хотел бы продлить. Но у общества — я слышал — цены подняты до четырёх. Просил бы на тех же условиях.

— Фома Ильич, это не ко мне. Это к Гостиному ряду, старостам. Я городской голова, а не арендатор площадей.

— Я знаю, Павел Андреевич. Но — я подумал: если бы вы, как голова, сказали старостам слово… У меня бы, может, получилось.

— Обычно я в такие дела не вмешиваюсь. Иначе за год набирается очередь из ста человек, и на всех моего слова не хватит.

Расторгуев молчал. Мне стало ясно, что сейчас последует вторая часть разговора, которая и есть настоящая. Он подал себя идеально: предлог — правдоподобный, мелкий, не вызывающий подозрений; ход через «слово головы» — обычный для уезда; теперь — переход. Я ждал.

Расторгуев запустил руку во внутренний карман кафтана. Достал конверт. Конверт был белый, плотный, приличный, как для официального письма. Положил на стол. Подвинул двумя пальцами.

— Павел Андреевич. Это — от купечества. В знак благодарности. За труды ваши. За дамбу весенней. За школу осенней. За освещение, которое у нас теперь будет в декабре. За всё. Небольшая сумма, но от чистого сердца. Возьмите.

Он замолчал. В углу перестали скрипеть перья Тёркина и Рыбина. В дверном проёме Сычёв очень тихо переступил с ноги на ногу. Я почувствовал эту тишину всей спиной.

— Фёдор Игнатьич.

— Да, Павел Андреевич.

— Записываем?

— Записываем, Павел Андреевич.

Сычёв подошёл к моему столу. Достал из внутреннего кармана заранее подготовленный бланк акта и чистое перо. Положил перед собой. Обмакнул. Начал писать.

Расторгуев побледнел. Это было постепенное бледнение — сначала шея, потом щёки, потом лоб, — как будто кровь уходила снизу вверх по какому-то своему расписанию. Руки он всё ещё держал на коленях, сложенные, но теперь они дрожали заметно. Он не говорил ни слова.

Я произнёс медленно и чётко, так, чтобы каждое слово было слышно обоим свидетелям в углу:

— Господа, прошу внимания. Восемнадцатого ноября тысяча восемьсот восемьдесят первого года, в пятнадцать часов двенадцать минут, купец третьей гильдии Фома Ильич Расторгуев, находясь в моём кабинете в городской управе Бережанска, предложил мне денежное вознаграждение в виде конверта с неустановленной суммой, мотивируя «благодарностью от купечества за труды по благоустройству». Я, городской голова Павел Андреевич Стрешнев, вознаграждение отклоняю. Прошу внести в акт о попытке подкупа должностного лица.

Я повернул голову к углу.

— Иван Фомич, Захар Степанович. Вы свидетели. Подойдите, пожалуйста.

Тёркин и Рыбин подошли. Тёркин — быстрее, по молодости (он был лет на пятнадцать моложе