Городской голова. Том 2 - Роман Тард

его слова. Готов усыновить по всем правилам, дать свою фамилию, крестить в своей вере (он подумал про это и сам сказал: не буду настаивать, решайте сами). Готов поместить его в следующем году в Замоскворецкую коммерческую гимназию, где у Архипа Нилыча племянник учится. По моим ощущениям — Серёже будет у него хорошо. Я не слепая, я вижу разницу между купцом, который говорит про кубики из вежливости, и купцом, который говорит про кубики, потому что ему самому с Серёжей интересно. Архип Нилыч — второго рода.

Но — условие. Архип Нилыч просит полного закрытия прежнего. Без переписки, без денег, без упоминаний. Это не из ревности — он мне сам сказал: «ревновать поздно, Екатерина Львовна, мы оба взрослые». Это из его собственного порядка жизни: в его доме, у его детей, у его рода, у его веры — должно быть известно, что в семье один отец. Я понимаю его. Я согласна с его правдой.

Но я не решаюсь без Вашего слова. Павел Андреевич, я прожила с Вами пять лет, из которых три года — с сыном. Вы меня содержали семь лет, с момента, когда я первый раз Вам написала о беременности, до нынешнего декабря. Вы ни разу — даже в трудные ваши годы — не пропустили месячной выплаты. В нашем положении это значит для меня больше, чем даже внимание. Отказаться от этих платежей, не сказав Вам, — не могу по совести.

Прошу — скажите. Если напишете, что отказ Архипу Нилычу — правильное решение, я ему откажу без колебаний и не буду Вас более этим тревожить. Если напишете, что принять его — хорошее решение для Серёжи, — приму. Я в этой истории взрослая и доверяю Вашему слову.

Архип Нилыч просит ответа до Рождества. Почта туда-обратно — шесть-семь дней. Если пишете — напишите скоро, пожалуйста.

В одном Вас прошу. Если согласитесь — напишите что-нибудь, что я смогу в будущем сказать Серёже о его отце. Он уже спрашивает. Раньше я отвечала «далеко живёт, большой человек». Он принимал. Но когда мальчику исполнится шесть лет, этого будет уже мало. А в семь — тем более.

Остаюсь с глубокой признательностью, Екатерина Алтуфьева.

17 декабря 1881 года, Москва, Поварская улица, дом купеческой вдовы Мещерской.'

Я сложил письмо. Положил на стол перед собой. Пенсне снял — глаза устали не от букв, а от напряжения лицевых мышц, которое удерживало их спокойным в течение одного чтения.

Посидел минуту. Потом встал, прошёл к шкафу, где хранил финансовые записи за текущий год. Достал отдельную книжку — «Личные счета». Открыл на первой странице.

Книжка «Личные счета» досталась мне от настоящего Стрешнева, в его собственном переплёте — синий коленкор, серебряные углы, корешок с тисненой буквой «С». Я её обнаружил на второй неделе после переноса, в марте, и сначала не мог понять, что это. Потом понял, разобрался, стал вести дальше. Она лежала у меня в шкатулке под двойным замком — не из предосторожности, а по традиции, установленной ещё жившим Стрешневым.

На странице «Ежемесячные расходы» среди прочих строк (жалование Прохору, жалование Глафире, содержание Ерофея и двух лошадей, отчисления в сберкнижку Анны, мелкие деньги Николаю) стояла отдельная строка:

Содержание Е. Л. Алтуфьевой, Москва. 40 ₽ в мес. Через Бутурлина в Нижнем.

Первая дата платежа в этой строке — июль тысяча восемьсот семьдесят четвёртого. Семь с половиной лет непрерывных ежемесячных переводов. Сорок рублей в месяц — сумма, составляющая примерно четверть жалования мелкого чиновника губернской управы или половину месячного дохода старательного мещанина. Годовой итог — четыреста восемьдесят рублей. За семь лет — три тысячи шестьсот рублей.

Я провёл пальцем по колонке платежей восемьсот восемьдесят первого года.

Январь. Февраль. Оба — почерк настоящего Стрешнева, округлый, с наклоном. Это были его последние записи в книге перед смертью двадцать седьмого февраля.

Март. Апрель. Май. Июнь. Июль. Август. Сентябрь. Октябрь. Ноябрь. Декабрь.

Десять платежей моим почерком — мельче, суше, с наклоном в другую сторону. Я подписал их все сам, поручал Сычёву передавать поверенному Бутурлину в Нижнем, и Бутурлин ежемесячно переправлял деньги в Москву.

Десять раз я поставил подпись на платёжное поручение.

Десять раз я не написал ни одной строчки тому человеку, к которому эти деньги шли.

Я закрыл книжку. Десять месяцев я в качестве Стрешнева — человека, в теле которого я жил, — исправно платил Екатерине Львовне Алтуфьевой и её четырёхлетнему сыну Сергею Павловичу ежемесячное содержание. Десять месяцев я ни разу не задумался — что эта женщина думает о моём молчании. Я оправдывал себя профессионально: «у настоящего Стрешнева была связь, я про это знал, деньги идут, достаточно». Это была логика бюрократа. С точки зрения бюрократа — достаточно. С точки зрения людей, которым деньги идут, — это формальное отсутствие, в котором каждый месяц накапливалось невысказанное.

Я не был им родным отцом. Я был ему случайный чужой. Но я в этот вечер двадцатого декабря, в своём кабинете, в полутьме двух свечей, впервые ясно понял: тот факт, что я случайный чужой, ничего не меняет в существе дела. Серёжа Алтуфьев — сын Стрешнева. Стрешнев принял за него ответственность в семьдесят седьмом году. Я принял тело Стрешнева — и все его обязательства по нему. Не выборочно. Ребёнок — один из них. Самый молчаливый, потому что он ещё не умеет писать.

Я сел. Открыл рабочую тетрадь. На странице декабря перечеркнул пустую шестую строку («Принять решение по московской семье»). Вместо неё записал:

«22.12 — письмо Е. Л. Алтуфьевой с согласием на её брак. 21.12 — через Сычёва: перевод 3 000 ₽ в опеку Сохранной казны на имя С. П. Алтуфьева до совершеннолетия, 500 ₽ единовременно Е. Л. через Бутурлина в знак прощания, прекращение ежемесячных платежей после её замужества. 22.12 — второе письмо, для Серёжи, на совершеннолетие, в шкатулку».

Посмотрел на запись. Ничего ещё не написано, не отправлено, не сделано. Только решение в один раз.

Подошёл к окну.

На Соборной, напротив моих ворот, горел четырнадцатый фонарь — тот самый, в который я десять дней назад вложил первый жёлтый свет лично. Он горел ровно. Стрешнев, в теле которого я жил, оставил после себя четверо детей: Анну в Петербурге, Николая в соседней комнате, Серёжу в Москве, и ещё Катеньку-мать, которую тоже на своё попечение надо было считать в эту арифметику. Ракитин в Нижнеярске за все тридцать восемь лет собственной жизни не завёл ни одного ребёнка и после развода