Городской голова. Том 2 - Роман Тард

«Прецеденты, на которые сослался уважаемый Михаил Ильич», — Белкин сделал короткую паузу, — в своё время рассматривались Казанской судебной палатой. Я готов представить суду два контр-прецедента из той же палаты, восемьсот семьдесят восьмого года: дело купца Синицына, подписавшего завещание на седьмом году подагры (завещание признано действительным); дело статского советника Куликова, подписавшего распоряжение о ренте на девятом году подагры (распоряжение признано действительным). В обоих делах суд исходил из простого правила: подагра — не умственное расстройство.

Павловский за эти девять минут сделал шесть пометок. Я считал.

Белкин сел. Зимин возразил, что, по его мнению, контр-прецеденты не вполне аналогичны. Белкин встал, попросил Павловского дать ему ещё тридцать секунд, Павловский дал. Белкин аккуратно, без пафоса, пересказал суть обоих контр-прецедентов с указанием номеров дел и дат решения. Зимин замолчал.

Зал слушал в тишине. Старухи перестали шелестеть холстом.

— Свидетели, — произнёс Павловский. — Господин Зыбин.

Иван Прокофьевич Зыбин встал из зала и прошёл к свидетельскому месту. Седой, с аккуратной бородкой, в чистом чёрном сюртуке. Двенадцать лет он управлял мануфактурой Рязанцева; после его смерти — продолжает у Варвары. Клятву произнёс твёрдо.

Белкин задал три вопроса. Зыбин ответил: одиннадцатого февраля восьмидесятого года, в среду, утром, в десять часов в гостиной дома Ильи Семёновича Рязанцева на Дворянской улице собрались пятеро — сам Илья Семёнович, нотариус Пивоваров, нотариальный помощник Курнатовский, управляющий (он, Зыбин), и жена — Варвара Алексеевна (она присутствовала, но в составлении завещания не участвовала, сидела у окна). Илья Семёнович сам продиктовал условия завещания, сам прочёл его по написанному, сам поставил подпись. Был в здравом уме. Руку держал твёрдо, подпись ровная. На вопросы отвечал чётко.

Зимин поднялся для перекрёстного допроса.

— Иван Прокофьевич. Вы сегодня говорите очень подробно. А в первой беседе с присяжным поверенным Белкиным, в конце октября, по моим сведениям, вы не могли вспомнить этих подробностей. Как это объяснить?

— Меня тогда никто подробно не спрашивал. Спросили — я вспомнил.

— То есть вы вспомнили только после того, как Варвара Алексеевна Рязанцева компенсировала вам пропущенный рабочий день?

— Я вспомнил после того, как Артемий Николаевич Белкин во второй раз задал мне конкретные вопросы. Компенсация — отдельно, к воспоминаниям отношения не имеет.

— Иван Прокофьевич, вы управляющий мануфактурой Варвары Алексеевны Рязанцевой. Если она выиграет это дело, вы сохраните должность. Если проиграет и мануфактура перейдёт к Анатолию Семёновичу Рязанцеву, — возможно, нет. Вы чувствуете своё положение?

— Я чувствую, — произнёс Зыбин ровно, — что в сорок лет я ходил бы искать другую должность, если бы мой хозяин оказался несправедлив ко мне. Неважно — Варвара Алексеевна или Анатолий Семёнович. Моя должность со мной или без них. Но мне всё же полегче помнить правильно, когда это совпадает с моей справедливостью.

Павловский сделал короткую пометку. Зимин понял, что перекрёстный допрос Зыбина пошёл не в ту сторону, и сел.

— Свидетель Курнатовский, — произнёс Павловский.

Семён Афанасьевич Курнатовский, тридцати пяти лет, невысокий, худощавый, в сюртуке помощника нотариуса, встал и прошёл к месту. Клятву произнёс точно по форме, без запинок.

Белкин спросил о подписании. Курнатовский повторил всё то же, что Зыбин, — с одним дополнением: он, как нотариальный помощник, заверил подпись Ильи Семёновича собственной своей подписью, приложил казённую печать нотариата, внёс акт в реестр нотариальной конторы (номер пятьсот сорок три за восьмидесятый год). Реестр — он может быть предъявлен по запросу суда. Реестр лежит в конторе у Аполлона Ивановича.

— Господин Курнатовский, — произнёс Зимин вставая. — Вы были в здравом уме и в трезвом состоянии в то утро, одиннадцатого февраля, когда заверяли подпись? Вам было в тот момент тридцать три года. Вы тогда уже два года работали у нотариуса Пивоварова. Ваша компетенция была достаточна?

— Ваше высокоблагородие, — произнёс Курнатовский, обращаясь к Павловскому. — Я работал у Аполлона Ивановича с января семьдесят восьмого. К моменту заверения завещания Ильи Семёновича Рязанцева я имел стаж двадцать пять месяцев и заверил до того более сотни документов, включая двенадцать завещаний. Моей компетенции было достаточно. Я был трезв. Я был в здравом уме. Протокол нотариальной конторы и моя подпись это подтверждают.

— А подагра? Дрожание рук? — Зимин попытался зайти последний раз.

— Подагра — была. Я это видел своими глазами. Илья Семёнович придерживал правую руку левой, когда ставил подпись. Но сама подпись — ровная. Я могу отличить, когда человек подписывает своё имя твёрдо, и когда — нетвёрдо. В тот раз — твёрдо. А подагра, — Курнатовский посмотрел на Зимина с той спокойной интонацией, которой отвечают молодые нотариальные помощники ровно тогда, когда им задают третий раз один и тот же вопрос, — подагра не является признаком умственного расстройства, как подтверждает медицинское заключение господина Вебера.

Зимин сел.

Павловский объявил перерыв в пятнадцать минут перед уходом в совещательную комнату.

Павловский отсутствовал в совещательной комнате сорок минут.

За эти сорок минут я вышел в коридор суда — небольшой, с двумя окнами на Судейскую улицу, с одной длинной скамьёй для ожидающих. Сел. Белкин сел рядом.

— Артемий Николаевич. Как вам ощущение?

— Положительное, Павел Андреевич. Но я не могу гарантировать. Павловский — может решить в пользу Анатолия Семёновича, если посчитает, что Зимин сильнее раскачал «моральную» линию. Его мнение на этот счёт уже пошло в совещательную, и я его предсказать не могу.

— Вы говорили сухо, точно, по делу.

— Я другого не умею.

Варвара стояла у окна. Смотрела на улицу. Я не подошёл к ней.

Через сорок минут Павловский вернулся, сел, положил перед собой лист — одиночный, с коротким текстом. Обвёл глазами зал.

— Рассмотрев предоставленные документы, заслушав стороны и свидетелей, уездный суд Бережанска постановил: иск коллежского секретаря Анатолия Семёновича Рязанцева к вдове Варваре Алексеевне Рязанцевой об оспаривании завещания Ильи Семёновича Рязанцева от одиннадцатого февраля тысяча восемьсот восьмидесятого года — отклонить. Завещание признать действительным. Имущество, указанное в завещании, — мануфактура и дом на Торговой — остаётся за вдовой Варварой Алексеевной Рязанцевой в полном соответствии с завещательным распоряжением покойного. Истец может обжаловать данное решение в Казанской судебной палате в течение одного месяца со дня объявления. Заседание закрыто.

Павловский встал. Секретарь Петров объявил: «Всем встать». Зал встал. Павловский ушёл.

Анатолий Рязанцев сидел, не шелохнувшись, ещё минут десять после того, как зал опустел. Зимин