Герой поневоле - Николай Бирюздин

— Откуда вы знаете, что верно?

— Она совпала оба раза, когда вы играли. Что совпадает дважды, то и есть образец.

— Как на приёмке, — повторил Александр со вкусом. — Катя, слышала? Меня будут принимать по образцу, как сукно.

— Тебя, — сказала Екатерина, не отрываясь от катушки, — давно пора принимать по образцу. Образец у меня есть.

Работали мы час без малого. Он брал ноту — я говорил «выше» или «ниже», он брал соседние — я говорил «эта», и он записывал, зачёркивая прежнее, и дважды спорил, что так не поют, и оба раза, сыграв подряд, соглашался. Один раз мы застряли: две соседние я не различал, хоть и слышал внутри обе. Он сыграл их пять раз, потом отложил гитару и сыграл шестой — голосом, без слов. Голос у него был слабее гитары и точнее.

— Эта, — сказал я.

— Вы уверены?

— На слух вашего тела — нет. На память моего — да. Пишите. На седьмой ноте середина свернула туда, куда он всё это время не давал ей свернуть, — вниз, тем самым спуском на три ноты, только длиннее, — и он остановился.

— Вот оно, — сказал он бумаге. — Я же говорил, что играю её всякий раз иначе. Я всякий раз обхожу это место, потому что помню, что там что-то было, и не помню что.

— Теперь записано.

Он сыграл середину целиком, по бумаге, от последней ноты первой части до первой ноты последней. Екатерина перестала мотать. Катушка лежала у неё на коленях, и нитка провисла до полу, и она её не подобрала, пока он не кончил.

— Так, — сказала она. Одно слово, как справку выдала.

— Так, — согласился Александр и положил ладонь на бумагу, прижав её, будто та могла улететь. — Записано. Впервые за три недели она не разойдётся к утру. — Он посмотрел на меня. — Что вы хотите за середину, Воротынский? Только не говорите «ничего», это в этом доме уже было.

— Сведения, — сказал я. — Дешёвые. Первое воскресенье декабря — вы будете на плацу?

— Буду. — Он сказал это сразу и с удовольствием. — Ложу ставят напротив круга, я видел чертёж — мне теперь приносят чертежи, чтобы я не ходил смотреть сам. Катя будет, Анна будет, двор будет весь. Отец не ездит. Значит, поедут все, кому важно, чтобы отцу доложили, как они стояли при мне. И я приду смотреть на вас. Двор придёт смотреть на меня. Так и соберёмся. — Он побарабанил пальцами по бумаге. — На вас, мне доложили, не принимают ставок. Я хотел поставить — мне доложили раньше, чем я спросил. В этом городе доносят быстрее, чем думают.

— Мне это уже говорили. Другими словами.

— И что вы намерены делать в круге? — Он спросил это легко, но бумагу из-под ладони не выпустил. — Против вас выйдет чей-нибудь сын с огнём, который держат с шести лет.

— Стоять, ваше высочество. Дальше — как выпадет жребий.

— «Стоять» у него означает больше, чем у других, — сказала Екатерина от окна, катушке. — Я видела, как он стоит. При открытом газе.

Внизу стукнула дверь, и по лестнице пошли голоса — гости, раньше срока, как ходят гости, которым важно прийти прежде других. Александр убрал ноты в папку, папку — под бумаги, привычным движением человека, у которого всё личное живёт под казённым. Я поднялся уйти раньше, чем зала станет полной, — прощаться при всех мне было не по чину и не по надобности. В дверях я разминулся с первыми — двое со звучными чинами, оба посмотрели сквозь меня, — а за ними, отстав на лестничный марш, шла Анна с тетрадью под локтем и дамой в сером позади.

— Воротынский. — Она не остановилась, только замедлилась ровно на длину фразы. — В росписи семьдесят одна фамилия. Я прочла все. Семьдесят стоят на месте. Одна — либо лишняя, либо самая нужная, я ещё считаю.

— Досчитаете — узнаю первым?

— Узнаете вторым, — сказала Анна. Дама в сером прошла мимо меня, и рукоделие в её руках было то же, что месяц назад, с той же иглой. — И вот ещё. Ложу против круга ставили по чертежу брата — он просил, чтобы видеть было и его высочеству, и от его высочества. Второе слово в этой просьбе моё. Я люблю видеть всех, Воротынский. Особенно тех, кого считаю.

Она прошла в залу, и пустота, которая ходила с ней, на этот раз задержалась со мной на лестнице дольше самой Анны.

Лестницу я одолел под настройку гитары, а двор — под первые такты. На середине я остановился у ворот лекарского корпуса и достоял до конца: спуск на три ноты пришёл, где записан, длинный, — и на этот раз он его не обошёл.

* * *

— Ложа напротив круга, — сказал Теодор.

— Со слов наследника. Чертежа я не видел.

— Увидишь — запомни. Не срисовывай, не спрашивай ни у кого, просто запомни, когда попадётся. Чертежи таких вещей вешают в сенях перед самым днём, для распорядителей. — Он стоял у стены и на этот раз не отходил от неё вовсе. — Дальше. Судьи в круге или при круге?

— Не знаю.

— Узнай. Не спрашивай — узнается само, ты умеешь. Сколько шагов от ложи до черты. Где стоят маги кафедр. Куда смотрят, когда в круге двое. — Пауза была отмеренная, короче обычной. — И последнее: жребий. Пары объявляют в день. Кто тянет — сам или за тебя?

— В регламенте не сказано.

— Плохо, что не сказано. — Поля шляпы не шевельнулись. — Узнай и это.

Я сидел на камне и вёл счёт. Пять вопросов, и ни один — про то, как мне устоять в круге. Про черту он не спросил. Чем держат, когда держать нечем, — не спросил тоже. Кость с каналом, которую я сегодня возил через полгорода, он не помянул ни словом, хотя слышал и торговку, и костереза. Его список был не про меня в круге. Его список был про плац вокруг круга — ложа, судьи, шаги, куда смотрят. Так спрашивает не наставник перед испытанием. Так в прошлой жизни спрашивал логистик перед отгрузкой, которую нельзя сорвать: где ворота, где охрана, когда пересменка.

— Это какой сорт вопросов? — спросил я. — По вашему прейскуранту.

— Мои вопросы в прейскуранте не значатся. Прейскурант — на ответы.

— Тогда без прейскуранта. Зачем вам ложа и шаги?

— Затем, что ты будешь в круге, а я — с тобой. Я хочу знать, где стою. — Он сказал это ровно, с бетонной точкой, и точка на этот раз не убедила. Я промолчал, и он услышал, что