Правнук Петра. - Алексей Лапышев

Но в моём голосе было что-то такое, что заставляло верить. Может быть, дело было в том, что я не обещал невозможного. Не обещал, что всё станет хорошо мгновенно, что поляки исчезнут, что наступит рай на земле. Я обещал конкретное: князя, порядок, защиту. И я собирался это выполнить.

Когда они ушли, Анна повернулась ко мне и тихо сказала:

— Они хорошие люди. Просто устали.

— Знаю, — ответил я. — Поэтому мы должны дать им возможность отдохнуть. И начать жить.

Я вышел из дома. Вечернее солнце уже касалось горизонта, и площадь была пуста — люди разошлись, унося с собой новости, слухи, надежды. Новгородцы стояли на постах, и их силуэты на фоне заката были похожи на статуи — неподвижные, надёжные, вечные.

— Завтра, — сказал я Суворову, который подошёл бесшумно, как всегда. — Завтра — магнаты, знать, князья. И послезавтра — Минск.

Суворов кивнул. Его лицо было спокойным, но в глазах горел огонь — тот огонь, который горел в нём всегда, не злая жажда славы, а простая, чистая любовь к делу. Он любил воевать. Не убивать — воевать. И в этом была разница, которую понимали не все, но которую я понимал, потому что сам был таким.

— Минск, — повторил он. — Дальше.

— Дальше, — согласился я и посмотрел на запад, где за горизонтом лежал следующий город, следующая задача, следующий шаг.

И я подумал: каждый шаг — это не просто город. Это люди, которые ждут. Которые боятся. Которые надеются. И каждый раз нужно доказывать — не словами, а делом — что Россия пришла не забирать, а возвращать.

Анна подошла и встала рядом. Мы смотрели на закат, и её рука была в моей, и воздух пах дымом, хвоей и чем-то новым — чем-то, что было не полем боя, а миром. Настоящим миром, в котором люди могут жить без страха.

— Пойдём, — сказала она. — Нужно поесть. И ты не ел с утра.

— Я? — Я задумался. — Точно не ел?

— Точно. Я следила.

— Ты следишь за всем.

— За всем — нет. За тобой — да. Это моя работа.

Я рассмеялся, и этот смех был лучшим, что я чувствовал за весь день. Потому что, пока мы можем смеяться — всё в порядке. Пока рядом есть человек, который напоминает поесть, — мир не рухнет.

Глава 24. Брест и Магнаты

Свет пробивался сквозь ставни — косой, тёплый, июльский. Я лежал и смотрел, как он ползёт по потолку, медленный и ленивый, и думал: вот, значит, как это — просыпаться в Бресте.

Рядом дышала Аня. Тихо, ровно, по-кошачьи. Рыжие волосы разметались по подушке, и одна прядь щекотала мне плечо. Я не шевелился. Не хотел.

— Если я сейчас пошевелюсь, она проснётся, и этот момент закончится. А он не должен заканчиваться. — Подумал я и тут же сам усмехнулся: — Тебе двадцать лет, прожил кучу жизней, а ведёшь себя как в первый раз. Что, собственно, почти правда. Каждый раз — первый.

Аня шевельнулась во сне, и я замер. Она повернулась, уткнулась носом мне в шею, вздохнула — и снова затихла. Тёплая, маленькая, живая. Моя.

— Знаешь, что самое странное? — Подумал я. — Я помню, как строил империи. Помню, как поднимались города, как запускались корабли, как рождались династии. Но вот это — рыжие волосы на подушке в Бресте в июле — это сильнее всего. Потому что это настоящее. Не проект, не схема, не великая цель. Просто — она спит рядом, и я не хочу двигаться.

За окном начинался город. Слышно было, как скрипит телега, как кто-то ругается по-белорусски, как гремят вёдра у колодца. Брест жил своей жизнью, не зная, что в одной из комнат, за закрытыми ставнями, лежит человек, который через несколько дней перевернёт весь этот край.

Аня открыла глаза. Зелёные, сонные, с хитринкой — даже утром.

— Смотришь?

— Смотрю.

— Давно?

— Нет. Всю жизнь.

Она фыркнула, ткнула меня кулаком в плечо — несильно, для порядка — и потянулась. Рыжие волосы упали на лицо, и она сдунула их, смешливо.

— Ты невозможный человек, Дан.

— Я знаю. Мне и говорили.

— Кто?

— Все. На каждой жизни.

Она засмеялась — тихо, чтобы не разбудить весь дом. Потом притянула меня к себе и поцеловала. Мягко, сонно, не торопясь. Как будто у нас впереди вечность.

И в этот момент я был готов поверить, что так и есть.

— Аня.

— М-м?

— Я люблю тебя.

— Я знаю. — Она улыбнулась. — Я тоже тебя люблю. Ты невозможный, но я тебя люблю.

Мы лежали и молчали. За окном Брест просыпался — крик петуха, цокот копыт, чей-то смётный голос. А здесь, в комнате, было тихо. Только её дыхание и мои мысли.

— Знаешь, — сказала она вдруг, — мне здесь нравится.

— Здесь — это где?

— Здесь. В Бресте. В этом доме. В этом городе. — Она помолчала. — Тут пахнет хлебом. И рекой. И чем-то ещё, чего я не могу назвать.

— Это пахнет история, — сказал я. — Старая крепость, старый город, старые люди.

— Ты говоришь, как старик.

— Я и есть старик. Мне двадцать лет, и я старик.

— Неправда. — Она повернулась, посмотрела серьёзно. — Ты — молодой. Ты просто много помнишь. Это разные вещи.

И знаешь, она была права. Как всегда.

Завтрак был шумный. Не в зале для приёмов, не в парадной — в обычной горнице, за длинным столом, где пахло свежим хлебом, мёдом и травяным чаем. Аня настояла: никаких церемоний, никаких лакейств, просто — поесть вместе.

Новгородцы сидели за столом как дома. Родька — слева от меня, Фрося — рядом с Аней. Груня устроилась у двери — привычка, от которой она не могла избавиться даже здесь, в безопасном доме. Дарья сидела напротив и уже успела стащить со стола лишний пирог, пока никто не видел. Но видели все, просто промолчали.

Родион Волхов ел медленно, основательно, как человек, который знает цену каждой крошке. Потом отхлебнул чаю, посмотрел на меня исподлобья — свой обычный, изучающий взгляд — и сказал:

— Город крепкий.

— Крепкий? — переспросил я.

— Ну. — Он кивнул в сторону окна. — Стены, замок, торговля. Народ не бедный. Но… — Он помолчал, подбирая слово. — Задавленный.

— Кто давит?

— Все. Кто сверху — тот и давит. Паны, магнаты, чиновники, церковь. Простому человеку тут некуда податься. Город-то богатый, да не для всех.

Фрося, сидевшая рядом с Аней, тихо добавила:

— Женщины тут тяжело живут. Я вчера ходила на рынок — смотрела на ткани, на вышивки. Руки у мастериц золотые, а лица — серые.