Правнук Петра. - Алексей Лапышев

— Флемминги следят, — сказал я. — Сто лет — следят.

— Хорошо, — кивнул Строганов. — Значит, инфрастура есть. Можно строить дальше.

Михаил Долгоруков, шедший рядом, тихо добавил:

— Заметили? Костёл — новый, но церковь — старше. И вокруг церкви — торговые ряды, а вокруг костёла — дома знати. Разделение — по конфессиональному признаку. Город живёт в двух мирах одновременно.

— И в третьем, — добавил Юсупов, кивнув в сторону узкой улочки, где виднелась синагога. — Три мира в одном городе. Не редкость для этого края.

— Не редкость, — согласился я. — Но и не просто. Три мира — это три группы интересов, три сети связей, три набора страха. Управлять таким — не давить, а балансировать.

Георгий Багратиони, шедший чуть позади, кивнул — он знал, что такое три мира в одном городе. В Тифлисе их было больше.

Мы вышли к реке. Буг — широкий, спокойный, с барками на якорях и лодками у берега. Солнце било в воду, и река блестела, как старое серебро.

— Красиво, — сказала Аня. Просто, без пафоса.

— Красиво, — согласилась Тамара Багратиони. — Похоже на Куру, в Тбилиси. Широкая, спокойная, и за ней — другой берег.

— За этим берегом — другая страна, — сказал я. — Пока — другая. Потом — наша.

Их тихо гуляли, разговаривали, шутили. Борис Шереметев уже подрался с местным парнем — не всерьёз, из-за девушки, и его оттащил Ефрем Ефремов, степенно и без лишних слов. Малик Бакиханов стоял у воды и молча смотрел на барки — его, наверное, тянуло к морю, даже если это была всего река. Сергей Ким — невысокий, плотный, с русскими чертами и азиатской скулой — сидел на парапете и курил, глядя вдаль. Иван Иванов-младший, высокий и светловолосый, как северный клён, стоял рядом и молчал — но не так, как Ким, а по-своему, по-северному: спокойно, устойчиво, надёжно.

Я смотрел на них и думал: вот она — новая Россия. Не та, что в грамотах и указах. А — вот эта. Рыжая, тёмная, светлая, горская, степная, морская, северная. Четырнадцать родов. Четырнадцать лиц. Одна страна.

И Аня — в центре. Рыжая, маленькая, моя.

— Пойдём, — сказала она. — Пора на площадь.

К вечеру город собрался на площади. Не все — но многие. Брест был не велик, и площадь — не петербургская, но — полная. Люди стояли, смотрели, ждали.

На возвышении — я, Аня, Юсупов-старший. Новые князья — Флемминг и Тышкевич. Наместники — Чернышёв и Апраксин. Суворов — чуть в стороне, но в поле зрения.

Я вышел вперёд.

— Люди брестские. — Голос — ровный, громкий, но без крика. — Сегодня я говорю вам: Брест — коронное княжество Российской империи. Ваш князь — Генрих Флемминг. Ваш наместник — граф Захар Григорьевич Чернышёв. Они — ваши. Мы — с вами.

Гул. Не испуганный — жадный. Люди хотели слышать.

— Россия не пришла забирать. Россия пришла — остаться. Гарнизон — будет. Но он — для защиты. Дороги — будут. Но они — для торговли. Школы — будут. Но они — для ваших детей. Законы — будут. Но они — для всех. Для князя и для крестьянина. Один закон.

Флемминг встал рядом. Коротко сказал — на местном языке: «Я — с вами. Я — ваш».

Тышкевич — из Пинска, но тоже — для здешних: «Мы — одна земля. Теперь — одна империя».

Чернышёв — просто: «Закон — для всех. Без исключений».

И — Юсупов. Он вышел и сказал — тихо, но так, что было слышно на всей площади: «Империя — это не одно лицо. Империя — это все вместе. Вы — часть. Не подданные — часть».

Люди слушали. Не аплодировали — не тот народ, не тот момент. Но — слушали. И я видел, как менялись лица: от настороженности — к вниманию. От внимания — к чему-то, что ещё не было доверием, но уже было — не страхом.

— Завтра мы уходим на Минск, — сказал я. — Но Брест — остаётся. Брест — теперь навсегда.

Аня, стоявшая рядом, тихо добавила — так, чтобы слышали только ближние:

— Навсегда — это надолго. Ты же понимаешь?

— Понимаю, — сказал я. — Надолго — это нормально.

Вечер. Совещание. Комната в доме, где мы остановились. Тесно, но — для дела. Новогородцы — в коридоре, за дверью. Родька — у входа, с лицом, на котором написано: «Я всё слышу, но не ваше дело».

За столом: я, Аня, Юсупов-старший, Суворов, Бек-Черкасский, Шешковский.

Шешковский — первый. Тонкий, тихий, с лицом, на котором никогда не отражалось ничего лишнего. Разведчик — до мозга костей.

— Минск — спокойно, — сказал он. — Пшездецкие готовы к встрече. Город — лоялен, насколько может быть лоялен город, который не знает, чего ждать. Слухи идут впереди нас — уже три дня. Основной слух: «Идёт молодой император с армией, и он не ломает, а строит». Это — хорошо.

— Настроения? — спросил я.

— Осторожные. Пшездецкие — умный род, они не сопротивляются, они — присматриваются. Местная шляхта — та же картина: ждут, считают, решают, на какую сторону встать. Народ — равнодушен. Пока — равнодушен. Но если увидят, что мы — не просто солдаты, а — порядок, дороги, суд — оттают.

— Покушения? — спросил я. Прямо.

— В Минске — нет данных. По маршруту — тоже чисто. Но… — Он помолчал. — Но это не значит, что нет. Это значит — я не вижу. А то, чего я не вижу, — опаснее того, что я вижу.

Я кивнул. Шешковский никогда не говорил «всё спокойно» без этой добавки. И это было правильно.

Бек-Черкасский — следующий. Невысокий, подвижный, с быстрыми глазами горца.

— Дороги — в порядке, — доложил он. — От Бреста до Минска — триста вёрст. Мосты — целы, переправы — работают. Грунтовые дороги — сухие, лето было тёплое. Колонна пройдёт за десять дней, без задержек.

— Привал? — спросил Суворов.

— Один. На середине пути. Село Барановичи — есть постоялые дворы, вода, корм для лошадей.

— Подойдёт, — кивнул Суворов. Он уже всё посчитал — я видел по его глазам.

Суворов встал — он всегда говорил стоя, даже когда сидеть было удобнее. Энергия била из него, как из ключа.

— Выдвижение — тремя группами, — начал он. Чётко, без лишних слов. — На правом фланге — дивизия. На левом — дивизия. В центре — имперская бригада. Конная гвардия — в авангарде, впереди центра. Второй эшелон — приданные части: пехотный полк, гусары,