Правнук Петра. - Алексей Лапышев

Она усмехнулась, искоса глянув на меня:

— Ты серьёзно? Прямо посреди корпуса, под носом у новгородцев и всех этих «волков»?

— А что? — я чуть приподнял бровь, в голосе мелькнула озорная нотка. — Новгородцы — люди понятливые. Да и потом, мы же не насовсем. Просто на час. Или на два.

— Или на три, — подхватила Анна, и в её голосе была та особенная интонация, которая появлялась, когда она уже согласилась, но ещё не хотела признаться в этом прямо. — А потом — что? Вернёмся мокрые, растрёпанные, и Суворов посмотрит на нас этим своим взглядом?

— Каким? — я повернулся к ней.

— Ну, этим. — Анна чуть нахмурила брови, выпрямила спину и произнесла с почти суворовской чёткостью: — «Готовы?»

Я рассмеялся — негромко, по‑настоящему, и в этом смехе было столько облегчения, будто с плеч упал груз, который я нёс уже давно.

— Нет, Суворов так не скажет. Суворов скажет: «Готовы? Плохо. Ещё раз».

Анна рассмеялась тоже, и этот смех, лёгкий и звонкий, будто стёр с моего лица привычную сосредоточенность. Несколько секунд мы просто ехали рядом, смеялись, и в этом смехе не было ничего от императора и императрицы — только двое, которые давно не были просто вдвоём, и которым это было нужно больше, чем мы готовы признать.

— А если серьёзно, — сказала Анна, отсмеявшись, — когда мы последний раз просто… останавливались? Без повода, без плана, без «надо обсудить»?

Я задумался. И не смог вспомнить. Киев? Нет, там были покушения. Брянск? Там — переговоры. Курск? Чернигов? Луцк? Брест? Каждая остановка — дела, встречи, разведка, планы. Даже ночи — и те были наполнены: доклады, совещания, тревога, ожидание удара.

— Не помню, — признался я, и в голосе мелькнула тень удивления. — Совсем не помню.

— Вот видишь, — Анна кивнула, и в этом кивке было не торжество, а тихая, почти незаметная грусть. — Мы же не лошади. Даже лошади, и те — вон, щиплют траву на привале. А мы — нет. Мы всё время в строю.

Я посмотрел на неё — внимательно, по‑настоящему, не краем глаза, а прямо. И увидел то, что не замечал за делами: тень усталости под глазами. Чуть натянутую улыбку. Привычку держать плечи прямо, даже когда не нужно. Она держалась — конечно, держалась, она всегда держалась, — но за этой привычной прочностью скрывалась обычная восемнадцатилетняя девчонка, которая просто хотела посидеть рядом с мужем у воды и чтобы никто не трогал нас хотя бы час.

— Ладно, — сказал я, и в голосе моём была не решимость императора, а мягкость, которую я позволял себе только с ней. — Вернёмся — сгоняем. Найдём омут. Тихий. Глубокий. С камышами. И будем там, пока не надоест.

— Зимой, что ли, в Неве? — поддразнила она, и в её глазах заплясали смешинки.

Я на секунду замер, будто и правда представил это — лёд, прорубь, пар, снег на ресницах, и Анна, выныривающая из ледяной воды с криком, на который сбегутся все новгородцы. Потом медленно кивнул:

— Зимой… в Неве… Знаешь, звучит почти как план. Если доживём.

— Ты? Не доживёшь? — Анна фыркнула. — Ты же поразительно живучий. Это, между прочим, наша семейная традиция.

— Чья — наша? Твоя или демиурга?

— Общая, — она пожала плечами с таким видом, будто речь шла о погоде, а не о бессмертном сознании, которое перескакивает из тела в тело на протяжении тысячелетий. — Ты — не умираешь. Я — не даю тебе заскучать. Локи — портит всё, что можно. Аня и Эйза — спасают то, что осталось. Система работает.

Я хмыкнул. Ничего не сказал. Только протянул руку и чуть сжал её пальцы — коротко, почти незаметно, чтобы не увидели в строю. Но этого было достаточно.

Мы оба улыбнулись, и в этой улыбке было что‑то почти детское — радость от того, что можно вот так, запросто, мечтать о невозможных вещах. Купаться в Неве зимой. Свернуть с дороги ради омута. Забыть про короны. Будто это просто двое, которые едут через поля в июльский вечер, и мир — большой, тёплый, добрый, — и нам не нужно никому ничего доказывать.

За спиной, в колонне, шли полки. Тыловой гул — скрип телег, приглушённые голоса, ржание лошадей — стоял привычным фоном, и я давно перестал его замечать. Но сейчас, в этой тишине между мной и Анной, я вдруг услышал его как‑то по‑новому. Будто мир напомнил: ты не один. За тобой — двадцать тысяч. И все они смотрят на тебя. И все они ждут.

Я чуть выпрямился в седле. Улыбка не исчезла, но спина стала прямой, плечи — развёрнутыми, взгляд — собранным. Два человека в одном. Император и просто Дан. И оба — настоящие.

К вечеру отряд остановился на привал. Место выбрали удачно — небольшой перелесок, за которым петляла река, неширокая, но глубокая, с пологими берегами и зарослями камыша. Костры запрыгали один за другим, и скоро воздух наполнился запахом дымка, каши, сушёного мяса — привычными, тёплыми запахами походной жизни, которые за полтора месяца стали родными.

Ближние расселись кружками вокруг костров. Здесь — Шереметев, рыжий, подвижный, с неизменной ухмылкой, что‑то доказывал Ефремову, который слушал с видом человека, который и так всё знает, но не мешает парню потренировать язык. Там — Долгоруков, собранный и холодный, сидел чуть в стороне, перебирал какие‑то бумаги, и Крайцер рядом с ним, такой же аккуратный, такой же педантичный, с пером в руке. Чуть дальше — Демидов, высокий, светловолосый, возился с каким‑то механизмом, и Строганов, спокойный, молчаливый, смотрел на огонь с тем выражением, которое бывает у людей, привыкших думать о том, что будет через десять лет. Багратион — тёмный, гибкий — чистил саблю, и Бакиханов, молчаливый, как всегда, сидел рядом, и в его лице не отражалось ничего. Кумани — обаятельный, быстрый — травил байку, и Ким, невысокий, плотный, слушал, и в его глазах, обычно непроницаемых, мелькала тень усмешки. Иванов‑младший — угрюмый, высокий — ел молча, не поднимая глаз. Черкасский‑младший — быстрый, тёмный — что‑то шептал на ухо Шнайдеру, и Ян, темноволосый, импульсивный, кивал, и в его глазах уже горел тот огонёк, который появлялся, когда он чуял выгоду или интригу.

Девушки — рядом, но чуть в стороне. Мария Шереметева, рыжая, стремительная, — хлопотала у походной кухни, раздавала еду, и её смех звенел, как