Правнук Петра. - Алексей Лапышев

— Скорость? — спросил я.

— Фланги — медленнее, по обстановке. Центр — в графике. Расстояние между группами — полдня пути. Если фланг прижмут — центр подойдёт за полдня. Если центр прижмут — фланги обойдут за полдня. Взаимная поддержка — на каждом этапе.

— Разведка?

— Казаки — ближняя. Впереди колонны, по сторонам, в радиусе пяти-восьми вёрст. Степняки — дальняя. Калмыки и ногайцы — вперёд на двадцать-тридцать вёрст. Если кто-то есть — мы узнаем раньше, чем они узнают о нас.

— Гарнизон? — спросил Юсупов.

— Один батальон — остаётся в Бресте, — сказал Суворов. — До прибытия смоленского гарнизона. Потом — присоединится к нам или останется, по обстоятельствам.

— Когда смоленский гарнизон подойдёт? — спросил я.

— По расчётам — через две недели, — ответил Шешковский. — Они вышли пять дней назад. Идут через Минск. По пути оставят батальоны в Полоцке и Витебске. В Минске — штаб и управление. В Пинске и Бресте — по батальону.

— Хорошо, — кивнул я. — Дальше.

— Дальше — Минск, — продолжил Суворов. — Приходим, встаём лагерем у города. Не в городе — у города. Дисциплина — строгая. Мародёрство — расстрел. Контакты с населением — разрешённые, через офицеров. Торговля — разрешённая, через рынок. Питьё — запрет. На первый день — может, простим. На второй — нет.

— Пшездецкие, — сказал Юсупов. — Они — наши?

— Пока — да, — сказал Шешковский. — Но «пока» — это не «навсегда». С ними — так же, как с Тышкевичами и Флеммингами. Предложение, условия, договор.

— Понимаю, — кивнул я.

Аня, молчавшая весь разговор, вдруг спросила:

— А люди? Не князья, не наместники — люди. В Минске — то же, что в Бресте?

— То же, — сказал Шешковский. — Только больше. Минск — больше Бреста. И проблем — больше.

— Значит, и сделать надо — больше, — сказала она.

Я посмотрел на неё. Потом — на всех.

— Всё. — Встал. — Завтра выступаем.

Никто не сказал «есть» или «как прикажете». Просто — кивнули. Все. Юсупов — с лёгкой улыбкой. Суворов — с блеском в глазах. Бек-Черкасский — коротко. Шешковский — без выражения, но — кивнул.

В коридоре, за дверью, ждали. Я вышел — и увидел их. Ближний круг. Все. Молодые, неспокойные, готовые. Михаил Долгоруков, прислонившийся к стене с видом человека, который всё слышал и всё понял. Борис Шереметев, теребящий рукоять сабли. Лев Демидов, задумчиво глядящий в пол. Николай Юсупов, с лёгкой полуулыбкой. Николай Черкасский, подавшийся вперёд, как собака на поводке. Ефрем Ефремов, спокойный, как степь. Ян Шнайдер, уже что-то считающий в уме. Петер Крайцер, стоящий по стойке смирно из чистой привычки. Дмитрий Кумани, с морским прищуром. Георгий Багратиони, гордый и собранный. Малик Бакиханов, тихий и внимательный. Сергей Ким, молчаливый и надёжный. Иван Иванов, ровный, как северный горизонт.

И девушки — за ними. Не все, но — многие. Мария Шереметева, с глазами, в которых — и страх, и готовность. Лизхен Крайцер, спокойная и собранная. Лидия Кумани, с южным огоньком. Инга Ким, с северной тишиной.

Родька стоял у стены и смотрел на всех с выражением: «Я этих ребят знаю. Они — нормальные».

— Ну что? — спросил Борис Шереметев. — Завтра?

— Завтра, — кивнул я.

— На Минск?

— На Минск.

Он вдруг — широко, по-мальчишески, с той своей рыжей яростью, которая не знала страха.

— Наконец-то.

Я посмотрел на них всех. Четырнадцать родов. Четырнадцать лиц. Молодые, умные, разные — и все — здесь. Все — мои.

— Спать, — сказал я. — Завтра — рано.

Они зашумели, зашевелились, пошли — кто к себе, кто к товарищам, кто к девушкам. Борис Шереметев, конечно, задержался — ему нужно было кому-то что-то рассказать. Ефрем Ефремов хлопнул его по плечу и поволок прочь.

Аня взяла меня за руку.

— Пойдём, — сказала она.

— Пойдём, — согласился я.

И мы пошли. Мимо Новгородцев, мимо Родьки, мимо охраны — в нашу комнату, где было тихо, и пахло мёдом, и за окном Брест засыпал, не зная, что завтра мы уйдём, а он — останется. Навсегда. В новой реальности, в новой империи, в новом мире.

— Аня.

— Что?

— Всё будет хорошо.

— Я знаю, — сказала она. — Я всегда знаю.

И мы легли. И она уснула — быстро, как всегда, как кошка. А я лежал и смотрел в потолок, и думал: Минск. Пшездецкие. Ещё один город. Ещё один род. Ещё один шаг.

Шаг за шагом. Город за городом. Род за родом. И — в конце — империя. Не та, что была. Новая. Наша.

— Завтра, — прошептал я в темноту.

И закрыл глаза.

Глава 26 Минск уже виден

Солнце катилось к закату, окрашивая поля в медово‑янтарный цвет. Кое‑где на горизонте ещё темнели островки леса — дубы, сосны, берёзы, — но вокруг дороги лежало открытое пространство, ровное, бескрайнее, и на нём всё было залито этим тёплым, густым светом, от которого хотелось прищуриться и просто дышать.

Я сидел в седле, чуть склонив голову, будто прислушивался к чему‑то далёкому. Лошадь шла ровным, привычным шагом — за полтора месяца похода она выработала свой ритм, и я почти не правил, только чуть касался поводьев, время от времени поглаживая её шею. Копыта глухо стучали по утоптанной дороге, и этот стук — мерный, ровный, как сердцебиение — стал таким привычным, что его почти не замечал.

Я думал о Минске. О том, что ждёт впереди. О людях, которые сейчас живут в этом городе и не знают, что завтра их мир изменится. О магнатах, которые приедут говорить со мной — осторожные, надменные, испуганные, хитрые, — и каждому нужно будет посмотреть в глаза и понять, кто из них готов служить, а кто — лишь ждёт случая.

Но ещё я думал о другом. О тёплой воде. О тишине. О том, как пахнет речной камыш в июльский вечер. О том, как Анна выглядит, когда волосы мокрыми прядями прилипают к плечам, а в глазах — ни тревоги, ни страха, только этот озорной, дразнящий блеск, который она умеет показывать только мне.

— Знаешь, — тихо сказал я, не глядя на неё, — иногда мне кажется, что весь этот поход, все эти полки и договоры — лишь предлог, чтобы просто ехать вот так рядом с тобой. И чтобы где‑нибудь свернуть с дороги, найти тихий омут, упасть в него и забыть про короны, престолы и наследников.

Анна ехала рядом, легко держа поводья. Её рыжие волосы вспыхивали в косых лучах, словно тлеющие угольки, и я краем глаза поймал этот