Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

— Друзья мои! — голос царя был ломок, подобно теням, игравшим на его лице. — Мы отмечаем победу! Большую победу! Все мы, каждый… И мы, и каждый воин… — Филипп вновь сбился, но тут же нашел другие слова. — Каждый отдал все, что мог для этой победы. И наши стремления, собранные воедино, повергли врага, позволив нам насладиться плодами успеха. Тысячи рабов, груды золота и серебра — все это досталось нам в награду за доблесть. Враг трепещет при одном имени — македонянин! — тут Филипп вспомнил, что в его войске, помимо македонян, сражались еще и ахейцы, и иллирийцы, и наемники, собранные со всех Эллады. — И при имени ахеец! — прибавил он, возвышая голос. — И другие имена! Все они грозны ворам-этолянам. Так выпьем за то, чтобы мощь нашего оружия всегда была с нами и чтобы оружие не ржавело в ножнах и год из года плескалось в крови врагов!

— Да здравствует царь! — воскликнул Апеллес негромко, но так, чтобы расслышал Филипп и сидящие подле.

— Да здравствует! — подхватили все прочие.

Этики крики долетели до воинов, также праздновавших подле костров победу, и вернулись разноголосым эхом.

— Филипп!.. Царь!.. Македония!..

— Да здравствуем все мы! — великодушно не согласился царь. Филипп первым осушил кубок, побуждая прочих последовать его примеру. Жадные руки похватали с блюд куски пищи — простой и сытной — жареной оленины, баранины, говядины и зайчатины. Апеллес, натура сколь утонченная, столь и коварная, изящным жестом поднял с серебряного подноса небольшую, облитую винным соусом рыбку. Забегали слуги, вновь наполняя кубки.

— Теперь скажи ты, достойный Арат! — велел Филипп.

Арат поднялся. Свет факелов едва вырывал лица присутствующих, но Арат хорошо знал их — почти всех, ибо все они делали одно дело уже не первый год — с тех пор, как вознесся царь Клеомен, дерзкий и неуемный. Тогда Антигон ответил на жалобный призыв ахеян и привел на подмогу свое войско, положив конец притязаниям Клеомена, а заодно независимой воле всех греков. Ибо теперь этолийцы и спартанцы жестоко мстили обитателям Ахайи за их измену, и ахейцы были вынуждены повиноваться желаниям македонских владык, чтобы не быть перебитыми многочисленными и воинственными врагами.

Год из года ахейские полки ходили в бой под знаменами Антигона, а потом и Филиппа, поэтому-то Арат знал всех, кто собрались на пир подле царского шатра. С десяток македонских генералов, несколько ахейцев, в их числе и сын Арата, также Арат, муж известный покуда более славой отца, Деметрий из Фар… Здесь были друзья, здесь были враги, ненавидевшие старика Арата за то влияние, какое он оказывал на юного Филиппа, влияние, подрывавшее власть тех, кто желали направлять волю царя. Апеллес, Леонтий, Мегалей — всем им мешал Арат, все они жаждали занять место, какое нечаянно досталось ахейскому стратегу. Все…

Арат кашлянул.

— Я поднимаю этот кубок за тебя, царь Филипп, за наших воинов, за нашу победу и… За наше милосердие!

Пирующие насторожились.

— Милосердие — что ты хочешь этим сказать? — вкрадчиво спросил Апеллес.

— Лишь то, что мы должны быть милосердны к врагу, взывающему о милосердии. Не дело солдата — жечь города и обращать в рабство людей, близких нам по крови. Я всегда был первым врагом ахеян, но сегодня я подумал над тем, не пора ли нам объединить свои силы противу тех, кто угрожают самому существованию эллинов.

— Ты имеешь в виду римлян? — звонко спросил Филипп, уязвленный словами Арата. Ликующее настроение царя было подпорчено.

— Да! — ответил Арат.

— Не стоит беспокоиться по поводу высокомерных латинян! — встрял Ксенофан, друг Филиппа, исполнявший щекотливые поручения. — Римляне заняты Ганнибалом.

— Но рано или поздно они справятся с ним, и тогда настанет наш черед.

— Ну это еще посмотрим, кто с кем справится! — закричал захмелевший Филипп. За минувшие годы Филипп повзрослел, оперился, уверовал в свою исключительность. Он возомнил себя богом, приказал сравнивать с Дионисом. Кузнецы выковали шлем с внушительными рогами, теперь Филипп являлся на поле брани быкоподобным Дионисом. — Особенно, если я подам руку Ганнибалу-Пунийцу. Рим слишком дерзок, он посягает на земли, лежащие у пределов Македонии. Я подам ему руку, и она не будет милосердной. Не будет, Арат!

— Тогда выпьем за эту руку, царь, наследник александровой славы!

— За царя! За царя!

Осушив до дна. Арат перевернул кубок, плеснув остатнюю каплю прямиком на ковер. Потом он сел. Заключительные слова сгладили неловкое впечатление от речи Арата, но соседи, в их числе и царь, нет-нет да искоса поглядывали на ахейца. Друзья недоумевали, к чему Арату взбрело в голову в столь торжественную минуту заводить подобные речи, враги злорадствовали, полагая, что стратег накликал на себя скорую немилость. Мегалей, красавчик с коротко обрезанной бородкой и тонкими усиками, пошел еще дальше — он потянулся за куском мяса к блюду, стоявшему подле Арата, и, не донеся, оборонил этот кусок прямо на плащ ахеянина.

— Извини… Друг! — ухмыльнулся стратег. — Что-то мы сегодня одинаково небрежны: я — в жестах, ты — в речах.

Арат не ответил, не желая бранчливой ссоры. Но Мегалей искал ее, этой ссоры, но так, чтобы подлое желание не приметил царь. Поднимая кубок во время третьего тоста, который произносил Деметрий из Фар, Мегалей плеснул вином на одежду Арата. Но она была и без того нечиста, так что ахеец оставил без внимания и новую дерзость.

Придворные склоки, они начались с тех пор, как Филипп пришел к власти. Если Досон держал свое окружение твердой рукой, не приближая в опасную близость ни одного, дабы не вызвать зависть у прочих, Филипп был слишком юн и неопытен для разумного умерения дружеских чувств. Он быстро подпал под влияние искушенных в интриге вельмож, бывших для Досона лишь слугами. Для юного царя ж они стали наставниками и учителями. Пятеро вельмож, враждовавших друг с другом. Шестым был Арат, к советам которого Филипп прислушивался скорей в подражание дяде, а отнюдь не из-за той славы, какой чтили многомудрого ахеянина — даже враги. Ведь Арат был овеян славой великих свершений, какими не могли похвалиться ни Апеллес, первый министр Филиппа, ни Леонтий, стратег пельтастов, ни Мегалей, крючкотвор-архиграмматик. Царь прислушивался к словам Арата еще и оттого, что тот не был замешан в придворных интригах. Он не вынашивал корыстных помыслов, не мечтал о власти, большей, чем его наделили сограждане, был равнодушен к богатству, а слава-Арат имел славу, о какой только можно было мечтать. И потому он был подчеркнуто выделяем царем, и потому был ненавистен