"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

Вода из него текла.

Или не вода? Скорее на тяжёлый дым похоже, который укладывался этакими напрочь искусственными завитками. А вот за чашей стоял человек. И главное, в отличие от всего вокруг, он выглядел настоящим. То есть плотным, трёхмерным.

— Эм, — я остановился и помахал рукой. — Здрасьте вам!

Из-за дымки фигура его казалась несколько размытой.

Серой.

— Подойди, — голос был сухим. Жёстким.

И узнаваемым.

Мать же ж вашу!

И мою, покойную… обеих. Чтоб, а я говорил, что покойники в этом мире очень даже живые.

— Подойди, — повторил он, и в голосе прорезалось раздражение. — Вижу, что ты удивлён. Но и я тоже. Ты сильно изменился.

Я приближался медленно.

Очень медленно.

И Тьма внутри застыла. Как зверь, готовый к прыжку. Нет. Не сейчас.

— В лучшую сторону. И следовательно, я был прав.

Прав.

Лев.

Не волнуйся, дорогая. Его мы уберём, но немного позже.

— Твоя мать слишком тряслась над тобой и тем самым не позволяла развиваться. Мне сразу следовало отослать её…

Обязательно уберём.

Некоторым мертвецам лучше оставаться в исходном состоянии. Но пока…

Я широко улыбнулся и сказал:

— Здравствуй, папа. А ты, как я посмотрю, как был засранцем, так и остался.

Екатерина Насута

Громов. Хозяин теней 9

Глава 1

Именно разум отличает человека от животных. Он подобен яркой искре Божьей, которая призвана развеять вековой мрак заблуждений, сделать мир понятным и простым, подвластным каждому человеку…

Из приветственной речи ректора Императорской Академии

Здесь, на холме, который и холмом-то нельзя назвать, так, кочка, просто крупная, реальность была слегка более реальной, что ли? Сложно объяснить. Точно в бумажных декорациях окрестного мира появилась толика настоящести?

Присутствия?

Главное, что стоило пересечь незримую черту, и колонны обрели объем, и чаша, и даже вода сделалась водой, ну, дымок над ней растекался, но уже без завитков.

Папенька, что характерно, никуда не исчез.

Стоит. Ногу выставил, руки на груди скрестил. Поза идиотская в полной своей театральности. А главное на меня глазищами зыркает, недовольно кривится. Серьёзно считал, что я от счастья запрыгаю и на грудь брошусь? Тоже мне…

А не такой он и высокий.

И в целом-то пожиже Тимохи будет, чисто внешне. Душевные качества я даже не буду сравнивать.

— Как же тебя не добили-то? — я не стал слишком уж приближаться, встал так, чтобы между мной и ним был фонтан. Настоящий он или нет, а всё препятствие.

Кто их, шизанутых гениев, знает.

— И пороли тебя редко, — добавил он. — Отсутствие крепкой руки всегда дурно сказывается на характере детей.

— Ну да… если так, то и тебя нечасто. Или чего другого не хватило?

Тьма внутри слушала.

Вбирала слова и… силу.

Точно. Теперь и я ощутил слабый её приток. Той другой, кромешной, знакомой уже. Как свежий воздух в запертом наглухо душном подвале. А главное, ты сам не понимал, что сидишь в подвале и задыхаешься, пока не глотнёшь ветерка.

— Прекрати дерзить и подойди.

Причём сказано это было тоном, не допускающим отказа. Но я остался на месте.

— Воздержусь.

— Савелий!

И голос повысил. Брови сдвинул. Нет, он реально думает, что на меня это подействует? На того, другого Савелия, возможно. Он отца побаивался. И вообще вырос с мыслью, что папенька лучше знает, как правильно жить.

Но я — дело другое. Я не шелохнулся.

Стою. Разглядываю.

И он в ответ буравит взглядом.

— Что ж, — кажется, папенька сообразил, что эта игра в гляделки может продолжаться довольно долго. А что, силу я тяну, дышать худо-бедно, но могу. — Пускай. Ты нагл, дерзок, но это в чём-то хорошо. Всяко лучше того ноющего ничтожества, которым ты был раньше. И я рад, что ты жив.

— А я не очень.

Папенька скривился, явно с трудом сдерживаясь. Но всё-таки сдерживаясь. А при его характере это само по себе говорит о многом.

— Кстати, я не уверен, что ты жив. Или всё-таки?

— Это… сложный вопрос, — он выдавил из себя эти слова, и пусть прозвучали они спокойно, но губа дёрнулась, и взгляд метнулся в сторону. — И зависит от того, что считать основой существования. Физическое тело или разум…

— То есть, тела не осталось?

Это радует.

С телом было бы сложнее. А так, нет тела, как говорится, нет и дела. И влияния на реальность. Хотя его папенька, как вижу, сохранил.

— Осталось. И вполне функционирует, — произнёс он сухо.

Жаль. Но видно, что тема ему неприятна.

И вообще отвык он, чтобы с ним разговаривали в подобной манере. Ладно, надо всё-таки тональность и вправду сменить. Не из любви и сыновьего уважения, само собой. А чтобы прояснить некоторые моменты.

Этакого свидетеля, живой он там или не очень, упускать нельзя!

— Дед умер, — сказал я примиряюще. — И Варфоломей…

— Давно нарывался.

То есть, скорбеть он не собирается. Интересно. И я ему интересен. Точнее даже не так. Обманываться не стоит, ему на меня как личность глубоко плевать, но в то же время что-то нужно и настолько, что устроил эту вот круговерть.

— Про остальных не спросишь?

— Я и так знаю. Тимофей по-прежнему истинный Громов. Силен, но не слишком умён. Был вовсе слабоумен, но выбрался. К сожалению, он не обладает достаточной гибкостью разума, чтобы пересечь границу.

Это он о чём?

Или… или то исчезновение? Фабрика? И болезнь Тимохи? С ним папенька пытался провернуть что-то подобное?

Могло?

— А потому совершенно бесполезен в нынешних обстоятельствах, — продолжил он. — Но Татьяна разочаровывает, пожалуй, ещё сильнее.

Ничего себе заявочки.

Я даже как-то и растерялся. Нет, я знал, что папаня с прибабахом, но, кажется, не слишком верно оценил размер его.

— Забыть о достоинстве, гордости… превратиться в это вот… впрочем, чего ещё ждать от женщины.

У меня рот открылся.

И закрылся.

А то ведь наговорю же. И кулаки зачесались.

— Ты ушёл чуть дальше, пусть изначально и казался совершенно бесперспективным. Честно говоря, я даже удивлён, что дар в тебе всё-таки пробудился. Но это значит, что мои усилия не прошли даром.

И главное, он это говорит абсолютно серьёзно, с полной верой.

Замолк. И смотрит. Ждёт? Чего? Что я растаю от этакой похвалы? Не растаю. Так себе похвала. Как конфета с дерьмом вместо начинки.