Врач из будущего. Мир - Андрей Корнеев

Заседание Научно-технического совета в декабре 1960-го проходило в атмосфере, которую позже Андрей назовёт «схваткой динозавров с инопланетянами».

Олег Иванов, худощавый молодой человек в очках с толстыми линзами, стоял у доски, испещрённой логическими схемами и формулами из теории информации. Он говорил быстро, срываясь, путаясь в терминах, но его идеи висели в воздухе почти осязаемо.

— … Таким образом, мы предлагаем не просто ЭВМ, а специализированную систему. На входе — аналоговый сигнал, например, электрокардиограмма. Он оцифровывается на месте, в районной больнице, простым устройством на базе аналого-цифрового преобразователя. Дальше — передача по обычной телефонной линии со скоростью триста бод на центральный сервер здесь, в «Ковчеге». Там специальная программа, основанная на алгоритмах распознавания паттернов, анализирует данные, сравнивает с библиотекой эталонов и патологий, и… — Иванов сделал паузу для эффекта, — выдает предварительное заключение. Которое тут же отправляется обратно телеграфом. Время от снятия ЭКГ до получения ответа — двадцать, максимум тридцать минут. Мы это называем «телемедицина».

В зале повисло молчание. Первым его нарушил Владимир Никитич Виноградов. Он встал, откашлялся.

— Молодой человек, вы предлагаете машине ставить диагноз? Вы понимаете, что диагноз — это не просто набор кривых на бумаге? Это анамнез, это цвет кожных покровов, это запах, это интуиция, наконец, опыт! Что, теперь фельдшер в глухой деревне будет тыкать в вашу машину, а она ему: «Инфаркт!»? А у мужика просто межрёберная невралгия от того, что накануне дрова колол! Это профанация врачебного искусства! Абсурд!

— Владимир Никитич, — спокойно вступил в дискуссию Александр Леонидович Мясников. — Никто не говорит о замене врача. Речь идёт об инструменте. Представьте: у вас пациент со стёртой клиникой. ЭКГ вроде в норме, а человеку плохо. А машина, проанализировав сотни скрытых параметров — вариабельность ритма, микроскопические зазубрины на зубце Т, — выдаёт: «Высокий риск развития желудочковой аритмии в ближайшие сорок восемь часов». Это не диагноз. Это сигнал тревоги. Это дополнительные глаза для врача, который один на весь район и у него нет времени вглядываться в каждую кривую по часу.

— А ресурсы? — спросил экономист из планового отдела. — Одна такая машина, я полагаю, стоит как хороший рентген-аппарат. Линии связи, обслуживание, программисты…

Катя, сидевшая рядом с Львом, положила перед собой свой блокнот с расчётами.

— А давайте посчитаем иначе, — её голос был ледяным и ясным. — Один несвоевременно диагностированный инфаркт миокарда в трудоспособном возрасте. Лечение, длительная госпитализация, часто — инвалидность. Пенсия по инвалидности, потерянные для экономики годы труда. Суммарные потери для государства — десятки тысяч рублей. Наша программа «СОСУД» уже показала, что раннее выявление позволяет снизить смертность от инфарктов на тридцать пять процентов. Если «Пульс» поможет выявить хотя бы дополнительно десять процентов скрытых случаев по области, экономический эффект покроет затраты на двадцать таких машин за год. Это не расходы. Это инвестиция в человеческий капитал.

Лев слушал этот спор, и в его голове складывался пазл. Он видел, как Андрей, сидевший среди молодых ординаторов, не просто слушал, а впитывал, его мозг работал, сопоставляя технические детали с медицинскими. Иванов говорил о помехоустойчивых кодах Хэмминга для передачи данных, и Андрей задал точный вопрос о том, как система отличит помеху на линии от патологической экстрасистолы на ЭКГ. Иванов, удивлённо посмотрев на него, стал объяснять с большим жаром. Лев поймал взгляд сына — в нём горел тот самый огонь, который когда-то зажёгся у него самого при виде первого аппарата Илизарова. Огонь понимания сути.

— Вопрос к товарищу Иванову, — сказал Лев, и в зале сразу стихло. — Вы сказали — «на месте». Это где? В идеальных условиях «Ковчега» или в реальной райбольнице, где телефонная линия гудит, как улей, а электричество дают с перебоями?

Иванов выдержал паузу.

— Мы разрабатываем портативный считыватель с автономным питанием от аккумуляторов. По сути, ящик размером с чемодан. Помехи… да, это проблема. Мы работаем над фильтрами. Но первый прототип можно испытать в условиях, близких к полевым. Чтобы увидеть слабые места.

Лев кивнул. Он видел в этом проекте не только медицинский, но и стратегический смысл. «Ковчег» уже влиял на мировую науку (оспой). Теперь он должен был начать революцию внутри страны. Кибернетика, ещё недавно бывшая «буржуазной лженаукой», к началу 1960-х начинала обретать легитимность в СССР. «Пульс» мог стать её самым убедительным практическим доказательством.

— Хорошо, — заключил Лев. — Даём проекту зелёный свет и кодовое название «Пульс». Руководитель — Олег Михайлович Иванов. Клиническую часть, постановку задач для алгоритмов, курирует Екатерина Михайловна Борисова. Связь с производством — Николай Андреевич Крутов. На первое испытание в районе прошу подготовить подробный план к марту следующего года. И, Олег Михайлович, — Лев посмотрел на него прямо, — возьмите в свою группу Андрея Борисова. Ему нужен взгляд с обеих сторон баррикады.

Зима 1960–1961 прошла в лихорадочной работе. В подвальном цеху Крутова, рядом с прототипами новых хирургических станков, появился странный агрегат, похожий на радиопередатчик, опутанный проводами. Его называли «Мозг-1». Андрей пропадал там после своих дежурств в ОРИТ, возвращаясь домой пахнущий припоем и машинным маслом. Наташа, уже официально его невеста (помолвку отпраздновали скромно, в кругу семьи), ворчала, но в её глазах светилась та же гордость, что когда-то была в глазах Кати. Лев, видя это, думал о цепях преемственности. Они работали.

Раннее мартовское утро 1961 года застало «ГАЗ-63», раскрашенный в белый цвет с красным крестом, трясущимся по разбитой просёлочной дороге где-то в глубинке Куйбышевской области. В кузове, среди ящиков с аппаратурой, сидели трое: Олег Иванов, Андрей Борисов и пожилой врач-кардиолог из «Ковчега» Семён Исаакович.

Их пункт назначения — участковая больница в райцентре, представлявшая собой одноэтажное кирпичное здание, явно переделанное из чего-то другого. Приёмный покой встретил их запахом карболки, керосина и супа из кислой капусты.

Пациент, которого им выделил заведующий (с выражением «ну, раз из науки приехали, делайте, что хотите»), был мужиком лет пятидесяти, плотным, краснолицым. Жаловался на «постреливания» в груди после тяжёлой работы.

— Давление сто семьдесят на сто десять, — тихо сказал Андрей, снимая манжету. — Пульс девяносто, неровный.

Семён Исаакович выслушал грудь.

— Шумов нет, тоны приглушены. ЭКГ надо снимать.

Иванов и Андрей развернули свой «чемодан». Это был агрегат весом килограммов двадцать. С одной стороны — стандартный советский электрокардиограф. С другой — блок с лампами, ручками настройки и слотом для телефонной трубки. Андрей наложил электроды на грудь пациента, привычными движениями врача. Иванов включил аппарат. Зажужжал моторчик самописца, поплыла лента с знакомой кривой.

— Снимаем второй отвед, — скомандовал Иванов. — Готово. Теперь оцифровка.

Он переключил тумблеры. Лампа-индикатор мигнула. Через динамик послышались странные, скрежещущие звуки — аналоговый сигнал, превращаемый в цифровой код.