Врач из будущего. Мир - Андрей Корнеев

— Передаю, — сказал он в трубку и поднёс микрофон аппарата к телефонному динамику. Тот заверещал, запищал. Процесс длился минуты три. Потом Иванов повесил трубку. — Приняли. Ждём.

Тишина в кабинете стала звенящей. Пациент смотрел на них как на волшебников. Местный фельдшер, старик с медалью «За отвагу», курил в дверях, щурясь.

Через восемнадцать минут телефон резко зазвонил. Иванов схватил трубку, слушал секунд десять, кивал.

— Принимаем.

Он снял со второго лотка аппарата телепринтера (ещё один чудо-ящик) узкую бумажную ленту. Она выползла, испещрённая ровными строчками текста, отпечатанного матричным шрифтом.

Андрей взял ленту и прочитал вслух, переводя с сухого языка машины на человеческий:

— «Заключение по данным ЭКГ № 041. Регистрируются выраженные ишемические изменения в задне-боковой стенке левого желудочка. Отмечается депрессия сегмента ST более двух миллиметров в отведениях V4-V6. Рекомендована срочная госпитализация в кардиологический стационар для исключения острого коронарного синдрома. Вероятность развития крупноочагового инфаркта миокарда в ближайшие семьдесят два часа оценивается в шестьдесят семь процентов».

Семён Исаакович выхватил у него ленту, пробежал глазами, потом снова посмотрел на первоначальную плёнку ЭКГ.

— Чёрт возьми… — прошептал он. — Они правы. Я с первого взгляда не придал значения этой пологой депрессии… А машина посчитала.

— Кто… кто это смотрел? — с благоговейным ужасом спросил фельдшер, бросая окурок. — Из Москвы профессор?

— Нет, дядя Ваня, — Андрей положил руку на тёплый корпус «чемодана». — Из будущего.

Их триумф длился недолго. Вечером, когда они пытались передать данные по второму пациенту, связь оборвалась на середине сеанса. Телефонная линия гудела, шипела, и цифровой сигнал превращался в бессмысленный шум. Иванов бился над аппаратом до глубокой ночи, освещённый коптилкой (электричество, как и предсказывалось, отключили). Андрей помогал, держа паяльник и подавая детали. Они говорили о помехах, о кодах коррекции ошибок, о том, как заставить железо понимать язык живого сердца сквозь гул советских телефонных сетей. В эту ночь между молодым врачом и молодым кибернетиком родилось то самое взаимное уважение, которое когда-то связало Льва и Крутова.

Наутро, вернувшись в «Ковчег», они пришли с отчётом к Кате. Цифры говорили сами за себя: за время выезда проанализированы ЭКГ пятнадцати пациентов. В трёх случаях «Пульс» подтвердил выводы местного врача. В девяти — не нашёл патологий. Но в трёх оставшихся, включая того самого мужика, машина указала на серьёзные скрытые проблемы, которые человек мог пропустить.

— Это успех, — сказала Катя, глядя на сводную таблицу. — Но, Олег Михайлович, у меня один вопрос. А если завтра машина ошибётся? Выдаст ложную тревогу или, что хуже, пропустит реальную угрозу? Кто будет нести ответственность? Она? — Катя ткнула пальцем в схему аппарата.

Иванов побледнел. Андрей ответил за него, глядя прямо на мать:

— Всегда врач, мама. Машина даёт информацию. Решение принимает человек. Это нужно будет вбить в инструкцию жирным шрифтом. «Заключение системы „Пульс“ является вспомогательным инструментом и не заменяет клинического мышления врача». Но она — наш первый перископ в тумане. И он уже работает.

Отчёт Кати лёг на стол Льва в тот самый день, когда из Москвы пришла другая, срочная телеграмма. Не по каналам Минздрава. По линии ЦК. Вызов был на имя генерал-лейтенанта медицинской службы Л. Л. Борисова. Время — завтра, на рассвете. Самолётом. Тема не указана. Но Лев, взглянув на календарь — начало марта 1961 года — всё понял. Тихо сказал Кате: «Вызывают в Кремль. По самому главному пациенту».

Раннее утро 2 марта 1961 года было хмурым и бесцветным. Лев стоял у окна своего кабинета, глядя, как первые трамваи, похожие на светлячков, пробираются сквозь предрассветную мглу к «Здравнице». В руке он сжимал скомканную телеграмму, доставленную накануне курьером в кожаном портфеле с пломбой.

Он знал, кого он будет «консультировать». Вернее, о ком. Всю предыдущую ночь он не спал, перебирая в памяти всё, что знал как Иван Горьков и что успел сделать как Лев Борисов. Исторический Сталин умер в 1953 году от геморрагического инсульта на почве гипертонической болезни и атеросклероза. Здесь, в этой реальности, он жил уже на восемь лет дольше. И Лев знал, почему. Препараты, которые удалось внедрить в середине 1950-х благодаря программе «СОСУД» — раувольфия, чуть более совершенные гипотензивные. Они не лечили, но сдерживали. Они оттягивали неизбежное.

«Он умирает, — холодно констатировал внутренний голос. — И я ничего не могу сделать. Мы выиграли у него восемь лет для страны. Но проиграли смертельной болезни. Потому что начали бороться слишком поздно. Потому что в тридцатые и сороковые мы думали о пенициллине и жгутах, а не о холестериновых бляшках в сосудах семидесятилетнего».

В дверь вошла Катя. Она уже была одета, в руках — небольший чемоданчик с его вещами и набором для экстренной медицинской помощи. Она не спрашивала. Она всё поняла с первого взгляда на его лицо и на ту самодельную, написанную от руки кардиограмму, что много лет лежала у него в сейфе — расшифровка состояния «пациента № 1», сделанная после того самого визита в 1944 году.

— Вызывают в Кремль, — тихо сказал Лев, не оборачиваясь. — По самому главному пациенту.

Катя подошла, поставила чемодан. Положила свою прохладную ладонь ему на сжатый кулак.

— Ты ничего не мог сделать больше, — её голос был без эмоций, как при разборе сложного клинического случая. — Эти восемь лет — уже чудо. Чудо, которое, возможно, спасло страну от ещё больших потрясений. Но теперь… теперь начнётся другая история.

Он повернулся, встретился с её взглядом. В нём не было страха за него. Был страх за то, что начнётся после. За их «Ковчег», за хрупкое равновесие, которое они выстроили.

— Будь осторожен, — просто сказала она. — Возвращайся.

Он взял чемодан, кивнул, и вышел, не оглядываясь. Возвращаться было нужно. Потому что здесь был его дом. А там, в Москве, решалась судьба всего дома.

Полёт на транспортном Ил-86 (благодаря и Сикорскому и устойчивого положения СССР, самолет был создан на десятилетия раньше). Лев сидел в удобном кресле, и думал не о медицине, а о политике. Он вспоминал лица: Берия, Маленкова, Хрущёва, Булганина… и Артемьева. Хладнокровного, амбициозного генерала-чекиста, который из надзирателя превратился в сложного союзника. Кто из них сможет удержать страну от сползания в хаос? Кто поймёт цену «Ковчега», «Пульса», атомного проекта? Самолёт пошел на снижение, и Лев понял, что у него уже есть ответ.

Его встретили на аэродроме незнакомые люди в штатском, без слов усадили в чёрную «Грозу-2» с занавешенными задними стёклами. Везут не в Кремль, а на Старую площадь. Кабинет на третьем этаже был типичен для высокого партийного