Врач из будущего. Мир - Андрей Корнеев

теперь нам предлагают стать символом спасения настоящего. Реального, осязаемого. Победить оспу — это демонстрация морального и научного превосходства куда более весомая, чем любая пропагандистская речь.

В дверь вошла Катя. Она не стучала — её появление в кабинете в любое время было естественным, как дыхание. В руках у неё были листы с расчётами.

— Я просмотрела меморандум и прикинула, — сказала она, садясь рядом с Львом. Её голос был ровным, аналитическим, отсекающим эмоции. — Программа рассчитана на десятилетие. Мишень — Африка к югу от Сахары, Индийский субконтинент, часть Юго-Восточной Азии. Ежегодно оспа уносит, по их данным, до двух миллионов жизней. В основном детей. Наша задача в рамках комитета — не просто дать вакцину. Нужно создать «холодную цепь» для её доставки в тропики. Обычная вакцина теряет активность за сутки при температуре выше восьми градусов. Нужна лиофилизация — сушка вымораживанием. Нужен новый, более эффективный метод вакцинации. Американцы предлагают так называемую bifurcated needle — двузубую иглу для скарификации. Экономит препарат в разы. Но её нужно производить миллионами штук. И, главное, нужны люди. Тысячи обученных местных медиков. Это не научный проект. Это военная операция по переброске сил и средств на глобальный фронт.

Лев слушал, и картина вырисовывалась перед ним во всей своей гигантской, почти пугающей сложности. Это было больше, чем медицина. Это была геополитика, экономика, антропология.

— Значит, создадим, — тихо, но отчётливо произнёс он. — И холодную цепь, и иглы, и методички. И научим. Это та война, Иван Петрович, где мы на сто процентов на правильной стороне. Там, на той стороне, — смерть. Безликая, неразборчивая, древняя. Против неё можно и нужно объединиться даже с чёртом. А у нас — не чёрт, а коллеги, какими бы ни были их правительства.

Громов молчал ещё минуту, потом тяжело вздохнул.

— Доложу наверх. Аргументы твои услышат. Но, Лев, приготовься. Разрешение дадут, но ценой станет твоя голова на плахе, если что-то пойдёт не так. И курировать «встречу гостей» поручат не мне. Мне скоро на пенсию. Поручат Артемьеву. Он моложе, жёстче и карьеру строит. И ему твой «Ковчег» — не дом, а объект.

— Я знаю, — кивнул Лев. — С Артемьевым мы найдём общий язык. Его интересует результат. А здесь результат будет измеряться в спасённых жизнях. Это универсальная валюта.

После ухода Громова и учёных в кабинете остались только Лев и Катя. Она переложила его остывший чай, налила свежий из термоса.

— Страшно? — спросила она просто.

— Да, — честно признался он, сжимая её руку. — Страшно масштабом. Мы привыкли биться здесь, за свои стены, за своих пациентов. А тут… весь мир. И нет права на ошибку.

— Никогда у нас его и не было, — она улыбнулась усталой, но тёплой улыбкой. — Просто раньше мир помещался в Куйбышевскую область. Теперь он стал больше. А мы — вместе с ним.

Директива из ЦК пришла через две недели. Краткая, сухая: «Проект „ВОЗ-Оспа“ одобрить. ВНКЦ „Ковчег“ определить головной организацией с советской стороны. Обеспечить режим секретности и контрразведывательные мероприятия по пресечению возможной утечки информации. Ответственность возложить на генерал-полковника А. А. Артемьева». Лев, читая бумагу, думал не о контрразведывательных мероприятиях, а о том, как будет объяснять Мише Баженову, что его отдел синтетической химии должен в срочном порядке переквалифицироваться на поиск идеального стабилизатора для вирусного белка.

* * *

Корпус «Омега», построенный ещё в 1949 году для работ с особо опасными инфекциями, к лету 1959-го напоминал муравейник, кишащий людьми в защитных костюмах. Воздух пах формалином, горячим металлом и лёгкой, но въедливой ноткой человеческого пота — следствие работы в комбинезонах.

За стерильным столом в главной лаборатории сидели четверо. Лев Борисов, Алексей Пшеничнов, доктор Роберт Ледли из американского Центра по контролю заболеваний — мужчина лет пятидесяти, с седеющими висками и прямым, оценивающим взглядом за толстыми стёклами очков — и его ассистентка, вирусолог Элен Шоу. Между ними, в прозрачных контейнерах со льдом, лежали ампулы с лиофилизированной вакциной. Советской и американской.

Общались на ломаном английском, ломаном русском и, всё чаще, на универсальном языке формул, жестов и покачиваний головы.

— Ваш протокол лиофилизации, — Ледли тыкал пальцем в график, распечатанный на советской ЭВМ «Минск», — предполагает длительную первичную сушку при минус сорок. Это требует сложного оборудования. В полевых условиях в Индии или Судане такого не будет.

— Наш протокол, — парировал Пшеничнов, — даёт стабильность вируса на уровне девяносто восемь процентов после хранения при плюс тридцать в течение месяца. Ваш «нью-йоркский» штамм теряет двадцать процентов активности за неделю в тех же условиях. Что лучше: сложное оборудование раз или вакцина, которая превратится в воду после трёх дней в джипе?

Лев наблюдал, откинувшись на спинку стула. В его голове автоматически, как когда-то на скорой, работал «дифференциальный диагноз» ситуации. Ледли был профессионалом до мозга костей, таким же фанатиком своего дела, как и они. Его скепсис происходил не от высокомерия, а от привычки к иным стандартам, к иной, более совершенной, как ему казалось, материальной базе. Элен Шоу была тише, вдумчивее, её вопросы касались не техники, а фундаментальных свойств вируса. Она изучала не стенограмму, а подтекст.

В лабораторию, сопя и отдуваясь, вошёл Михаил Баженов. Он ненавидел комбинезоны — они стесняли движения. Подмышкой он нёс небольшой термостат.

— Извините за опоздание, — буркнул он, не глядя на американцев. — Добивал опыт. Задача была — найти стабилизатор, который работает не как криопротектор, а как молекулярная «клетка», фиксирующая белковую оболочку вириона в момент фазового перехода воды.

Ледли нахмурился, переводчик за ним запнулся. Миша махнул рукой.

— Короче. Все используют сахарозу или желатин. Они как одеяло — греют, но не держат форму. Я попробовал комбинацию поливинилпирролидона и определённой аминокислоты. В теории, она должна создавать вокруг каждой вирусной частицы матрицу, сохраняющую конформацию белка при любых скачках температуры.

Он открыл термостат, достал две пары ампул. Одни — обычные, из текущей партии. Другие — с новым стабилизатором.

— Протокол испытаний простой, — Миша говорил быстро, сбивчиво, зажигаясь изнутри. — Сорок восемь часов в термостате при плюс сорок пять. Потом титрование на хорионаллантоисной оболочке куриных эмбрионов. Кто даст больший титр — тот и победил.

Пшеничнов бросил на Льва быстрый взгляд: «А если провал?» Лев едва заметно кивнул: «Пусть делает».

Эксперимент занял весь день. Когда техник принёс результаты, в лаборатории стояла гробовая тишина. Миша взял листок, пробежался глазами по колонкам цифр, и углы его рта дёрнулись в едва уловимой, но для знавших его — триумфальной — усмешке.

— Стандартный стабилизатор, — он откашлялся. — Потеря титра — шестьдесят семь процентов. Наш «коктейль» — потеря восемь процентов. В пределах