Врач из будущего. Мир - Андрей Корнеев

— Каждый этап, коллеги, добавлял медицине новые инструменты понимания, — его голос звучал, как звонкое, холодное стекло. — И каждый раз раздавались голоса, что это «механизация», «потеря души». Отказываться от новых инструментов — значит, не преумножать, а предавать гуманистическую традицию нашей науки, которая всегда стремилась знать больше, чтобы помогать лучше. Наш долг — вооружать сострадание знанием. А знание, в нашу эпоху, всё чаще облекается в форму точного прибора.

Аплодисменты были сдержанными, интеллигентными. Жданов заложил фундамент.

Следующим вскочил Мясников. Он нёсся к трибуне, как торпеда. Его речь была не отточенным клинком, а кувалдой.

— Профессор Марков говорит об искусстве! — его голос гремел под сводами зала. — Прекрасно! Я вам расскажу об искусстве! Об искусстве выживания! Я приехал из блокадного Ленинграда! Там не хватало не ЭКГ — там не хватало хлеба и самого простого стрептоцида! И там пациенты умирали не от «отчуждения», а от сепсиса! И знаете, что такое высший гуманизм в таких условиях⁈ — Он сделал паузу, и в тишине зала его шёпот был слышен, как крик. — Это — чистый, стерильный, дешёвый пластиковый шприц. Который можно выбросить. Вот он, ваш «Айболит»! Не бородатый сказочник, а вот этот кусок полипропилена! Он спасёт больше жизней, чем все ваши душеспасительные беседы, вместе взятые!

В зале повисло гробовое молчание. Затем раздались аплодисменты — сначала редкие, потом нарастающие. Мясников, багровый от натуги, сошёл с трибуны. Он выбил у Маркова почву из-под ног, напомнив о реальной, а не выдуманной боли.

И тогда слово дали Льву.

Он поднялся. Шёл к трибуне не спеша. В руках у него был не пачка графиков, а один листок. Он встал за кафедру, поправил микрофон. Посмотрел на зал. И начал говорить. Тихо. Так тихо, что людям на балконах пришлось наклониться вперёд.

— Профессор Марков говорит об «искусстве диагноза», — начал Лев. — Я с ним полностью согласен. Медицина — величайшее из искусств. Но давайте спросим себя: а что такое это искусство? Это — способность увидеть. Увидеть за симптомами — болезнь. За жалобами — страдание. За внешним — суть.

Он сделал паузу, обводя зал взглядом.

— Всё развитие нашей науки — это история расширения этого видения. Микроскоп Левенгука позволил нам впервые увидеть микроб — невидимого убийцу. Рентген — позволил увидеть сломанную кость, не вскрывая тела. Эйнтховен дал нам электрокардиограф — «глаз», который видит работу сердца в кривой на бумаге. Что такое наш биохимический анализатор? Это — «взгляд» на молекулярный уровень болезни. Что такое томограф, над которым мы работаем? Это возможность увидеть болезнь тогда, когда она ещё не стала трагедией, а лишь тенью на ткани.

Голос его крепчал, наполнялся внутренней силой.

— Мы не заменяем сердце врача. Мы вооружаем его зрение. Мы даём врачу возможность видеть невидимое. Чтобы спасти того, кто ещё не кричит от боли, но уже обречён. Разве это не гуманизм? Разве сострадание, лишённое могущества, силы что-либо изменить — не лицемерие? Не жест отчаяния?

Он взял со стола тот самый одноразовый шприц в стерильной упаковке. Поднял его.

— Вот он. Полипропилен, сталь, немного резины. Стоит копейки. В нём нет души? А я скажу вам, в нём есть душа тысяч медсестёр, которые не будут мучиться с кипячением. Душа пациентов, которые не умрут от заражения. Душа врачей, которые смогут думать о диагнозе, а не о риске занести инфекцию. Разве это не милосердие, отлитое в пластик?

Он положил шприц, взял в руки фотографию — шахтёр Виктор с протезом держал стакан воды.

— А здесь нет души? В этой пластиковой и титановой руке? Здесь — душа человека, который снова стал самостоятельным. Которому вернули достоинство. Не подачку. Не жалость. Возможность.

Лев отложил фотографию. Он снова посмотрел в зал, и его голос прозвучал с абсолютной, железной убеждённостью.

— Наш долг — использовать все доступные разуму средства, чтобы уменьшить страдание в этом мире. Все. Если для этого нужен полимер — мы будем создавать полимеры. Если нужен компьютер — будем строить компьютеры. Если нужен ускоритель частиц — будем конструировать ускорители. Потому что истинное сострадание — действенно. Оно не плачет у постели. Оно строит больницу. Оно создаёт шприц, который не убивает. Оно даёт протез, который возвращает достоинство. Оно борется со смертью не словом, а делом. Вот наша вера. Вот наш гуманизм. И мы не отступим от него. Никогда.

Он закончил. Тишина в зале была абсолютной, физически ощутимой. Длилась она, казалось, вечность. А потом грянула овация. Не просто аплодисменты. Взрыв. Люди вскакивали с мест. Даже те, кто до этого хлопал Маркову, аплодировали теперь, смущённые и потрясённые. Лев видел в первых рядах бледное, сдавленное лицо Маркова. Он проиграл. Не в цифрах. В идеях. В самой сути спора.

Когда овации стихли и Лев сошёл с трибуны, к нему в кулуарах подошёл сам Марков. Не для примирения. Его лицо было пепельно-серым.

— Вы победили, Борисов, — сказал он тихо, беззлобно, с каким-то странным уважением. — Я думал, вы просто… технократ. Оказалось, вы… философ. Моё время… мой тип мышления… он остался в прошлом.

Лев посмотрел на него. И не увидел врага. Увидел человека, который искренне боялся за то, что любил. И который проиграл.

— Ваше время не ушло, Николай Иванович, — так же тихо ответил Лев. — Оно стало частью фундамента. Без скепсиса таких, как вы, без осторожности консерваторов, прогресс вырождается в безрассудную авантюру. Спасибо вам. За этот спор. Он заставил нас сформулировать, во имя чего мы работаем. А это — дорогого стоит.

Марков кивнул, молча пожал протянутую руку и растворился в толпе.

Поезд на Куйбышев шёл ночью. В свете вагонных ламп лица спутников Льва казались уставшими, но спокойными.

Жданов, укутавшись в плед, дремал у окна. Мясников что-то живо обсуждал с Катей, жестикулируя.

— Старею, — вздохнул Жданов, не открывая глаз. — Такие баталии… выматывают душу.

— Зато теперь все знают, где настоящий центр медицинской мысли, — с удовлетворением сказал Мясников. — Не только советской. Мировой.

Катя улыбнулась, глядя на Льва.

— Ты был великолепен. Никакого пафоса. Только суть. Самую суть.

Лев кивнул, но не чувствовал радости. Он чувствовал огромную, давящую тяжесть. Бремя. Они не просто отбились от нападок. Они установили новую планку. Теперь на них смотрели не только как на изобретателей и организаторов. Как на законодателей. Законодателей не только медицинских технологий, но и философии медицины нового времени. Ответственность возросла вдесятеро.

В своём купе он остался с Катей. Выключил свет.