Врач из будущего. Мир - Андрей Корнеев

Глава 23

Революции

Апрельский свет 1955 года, тусклый и пыльный, падал через высокие окна нового химико-технологического корпуса, но не справлялся с мраком, копившимся под потолками. Его побеждало собственное, ядрёное свечение цеха № 7 «Синтез и переработка полимеров медицинского назначения»: ряды люминесцентных ламп, отражённых в стальных боках экструдеров, и красные сигнальные огни на пультах. Воздух был густым, насыщенным — не грязным, а производственно-стерильным. В нём плавали запахи: острый, лекарственный — горячего поливинилхлорида, сладковатый — формалина для промывки линий, и едва уловимый запах машинного масла и человеческого пота.

На длинных, застеленных белой клеёнкой столах лежали образцы продукции, выстроенные, как солдаты на параде. Прозрачные, гибкие, похожие на кишечник, трубки для систем переливания. Десятки упаковок одноразовых шприцев: стеклянный цилиндр с чёткими делениями, внутри — поршень из молочно-белого полипропилена, рядом в отдельном стерильном конверте из крафт-бумаги — стальная игла с идеальным срезом. Белые, лёгкие ёмкости для сбора анализов с герметичными крышками.

Миша Баженов, в белом халате поверх рубашки, с расстёгнутым воротничком, стоял у пульта управления новой линией. Его лицо, обычно оживлённое ироничной мыслью, было застывшей маской концентрации. Пальцы пролетали над тумблерами и регуляторами.

— Подача плёнки… стабилизация температуры экструдера… старт розлива… — его голос, тихий и отчётливый, тонул в равномерном гуле механизмов.

Рядом, прислонившись к станине, наблюдал Крутов. Он не сводил глаз с движущихся частей, его уши, казалось, слышали не общий рокот, а каждый отдельный стук, скрип, шипение пара. Лев стоял чуть поодаль, сложив руки на груди. Он не вмешивался. Его роль сегодня — быть свидетелем.

Из группы приглашённых технологов с ленинградского завода «Полимер» вперёд выступил седовласый мужчина в строгом костюме — Иван Петрович. Его лицо выражало скепсис, граничащий с профессиональным оскорблением.

— Михаил Анатольевич, вы с ума сошли, позвольте вам это сказать прямо! — его голос перекрыл шум цеха. — Поливинилхлорид для инфузий? Для прямого контакта с кровью? Он же с пластификаторами! Они вымываются, токсичны! Это же не резиновая грелка, которую на живот кладут!

Миша не обернулся, продолжая следить за показаниями манометров.

— Иван Петрович, — ответил он с ледяным спокойствием. — Мы используем не технический, а медицинский ПВХ. И пластификатор у нас не диоктилфталат, от которого вы правомерно в ужасе, а цитрат. Цитрат, понимаете? Лимонная кислота, по сути. Он инертен. Абсолютно.

— Слова, слова! — махнул рукой технолог.

Только теперь Миша медленно повернул голову. В его глазах вспыхнул тот самый огонь, который Лев помнил ещё по подпольной лаборатории в тридцатые.

— Слова? — он кивнул лаборанту. Тот принёс папку. Миша швырнул её на стол перед гостем. — Вот протоколы. Испытания на гемолитическую активность. Культуры клеток печени человека. Мы сравнивали. Наш пакет — в десять раз менее токсичен, чем ваша лучшая медицинская резина. И в сто раз безопаснее стекла, которое даёт осколки и микропузыри. Открывайте и читайте.

В цехе на секунду воцарилась тишина, нарушаемая только ритмичным постукиванием автомата, запаивающего пакеты. Иван Петрович, насупясь, начал листать страницы, испещрённые графиками и цифрами. Его брови поползли вверх.

Лев подошёл к конвейеру, где готовые пакеты с прозрачным физраствором, похожие на плоских, серебристых медуз, ложились в картонную тару. Он взял один. Лёгкий. Почти невесомый. Гибкий. Можно было сжать в кулаке — и он не лопнет. Не издаст зловещего звона, падая на кафельный пол операционной. В его голове, словно на киноплёнке, замелькали кадры: медсёстры, таскающие тяжёлые подносы со звонящими стеклянными баллонами; её лицо, искажённое ужасом, когда пузырёк выскальзывает из мокрых рук; кровавые бинты на полу; титанические усилия по организации централизованной стерилизации; и страшный, сухой термин «воздушная эмболия» — пузырька воздуха, попавшего в вену из старого, негерметичного шприца.

Он сжимал пакет, чувствуя, как прохладная жидкость переливается внутри. Это не просто удобство. Это — новая гигиеническая реальность. Барьер между жизнью и смертью, сделанный не из бронзы или стали, а из почти невесомого полимера. Победа над грязью, скупостью и несовершенством старого мира. Начало великой чистоты.

— Запускаем упаковку игл, — раздался голос Миши, и Лев вышел из своих мыслей. — Лев Борисович, посмотри.

К нему подошёл Крутов, вытирая руки ветошью.

— Нормально? — спросил главный инженер, и в его вопросе была не робость, а потребность в оценке равного.

— Больше чем нормально, Николай Андреевич, — тихо сказал Лев. — Это революция. Тихая. Без выстрелов. Но она спасёт больше жизней, чем иная битва.

Он положил пакет обратно на ленту и посмотрел на цех. На этих столах лежало не просто «изделие». Здесь лежал будущий стандарт. Новая норма. И ему, Льву Борисову, генерал-лейтенанту медицинской службы, бывшему Ивану Горькову, который боялся заразить пациента грязной иглой, было до странного спокойно. Они победили. Ещё одну болезнь. Болезнь под названием «нищета и отсталость».

* * *

Май ворвался в «Здравницу» запахом сирени и тёплым ветром с Волги. Но в лаборатории биомеханики и протезирования, в корпусе реабилитации, царил свой, строгий климат. Воздух пах припоем от паяльников, машинным маслом и… надеждой.

На широком столе, под яркой лампой, лежал разобранный прототип. Это был не грубый крюк, не деревянная болванка, обтянутая кожей. Это был скелет руки, лёгкий и изящный. Каркас предплечья был выточен из поликарбоната — прозрачного, как лёд, и прочного, как сталь. Шарниры пальцев — из само смазывающегося ацеталя, белого и бесшумного. На местах, где протез должен был соприкасаться с кожей культи, лежали мягкие, телесного цвета силиконовые подушки.

Борис Фёдорович Ефремов, коренастый, с умными, быстрыми руками инженера, что-то пояснял Виктору Кононову, своему коллеге. Лев и Леша стояли рядом. Леша — начальник Управления стратегической реабилитации — был сосредоточен, собран. Его взгляд, привыкший оценивать местность на предмет угроз, теперь выискивал недочёты в конструкции.

В дверях появился испытуемый. Молодой, лет двадцати пяти, с открытым, загорелым лицом шахтёра и пустым, забинтованным рукавом куртки, завязанным у самого плеча. Его звали Виктор. Он потерял руку в 1953-м, обрушившейся глыбой угля. Виктор нервно улыбался, глаза бегали по незнакомой обстановке.

— Ну что, Виктор, готовы попробовать? — спросил Ефремов, его голос был нарочито бодрым, отеческим.

— Готов, Борис Фёдорович, — ответил шахтёр, и голос его дрогнул.

Ефремов и Кононов быстро, ловко примерили каркас, закрепили ремнями на плече и груди. Подключили тонкие провода от датчиков к небольшой коробочке на поясе — усилителю и блоку управления.

— Суть, Виктор, простая, — объяснял Кононов, показывая на экран осциллографа, где прыгала зелёная кривая. — Видите эту кривую? Это ток, который генерируют твои собственные мышцы, те, что остались. Когда ты в шахте хотел взять отбойный молоток, мозг посылал сигнал: «сжать пальцы!». Мышцы сокращались и генерировали слабый