Врач из будущего. Мир - Андрей Корнеев

июльский день, Лев и Катя стояли на территории модернизированной водозаборной станции. Рядом, на руках у няни, вертела головой семимесячная София — их дочь, родившаяся в феврале, уже после смерти Марьи Петровны. Девочка была тихим, светловолосым созданием с огромными серыми глазами, в которых, как казалось Льву, была какая-то странная, недетская глубина.

Были торжественные речи, красная ленточка, аплодисменты. Прохоров, уже заметно успокоившийся, рассказывал журналистам о «передовых технологиях советской гигиены». Лев почти не слушал. Он смотрел на огромные бетонные баки, куда по тонким трубкам дозированно подавался раствор фторида натрия. Простые механические дозаторы, сконструированные в цехе Крутова — надёжные, как молоток.

«Вот она, системная медицина, — думал он. — Не спасение одного умирающего на столе, а тихая, ежедневная добавка в водопровод, которая за двадцать лет сэкономит миллионы часов зубной боли, тысячи тонн пломбировочных материалов, нервы родителей и деньги государства. Ничего героического. Просто инженерия. Биологическая инженерия человеческой популяции».

София потянула к нему ручки, и он взял её на руки. Девочка ухватилась пальчиками за его китель, что-то лопоча на своём языке.

— Она будет расти с фторированной водой, — тихо сказала Катя, стоя рядом. — У неё, возможно, никогда не будет кариеса. И Андрей — он уже почти взрослый, но ещё часть жизни проживёт с этой водой. Их поколение… оно будет другим. Здоровее в мелочах.

— В мелочах и складывается здоровье, — ответил Лев, глядя на дочь. — Не в громких прорывах, а в этих тихих, скучных улучшениях. Фтор в воде. Аспирин для профилактики. Снижение соли в колбасе. Это и есть прогресс — когда он становится невидимкой, вплетается в повседневность.

Он поймал на себе взгляд Кати. В её глазах, ещё хранивших тень недавнего горя, была твёрдая уверенность. Они оба понимали: смерть Марьи Петровны стала для них не только потерей, но и жестоким напоминанием. Напоминанием о том, что все их глобальные системы бесполезны, если человек не готов принять помощь. И потому теперь они будут строить не только системы лечения, но и систему доверия. Чтобы люди не боялись говорить о своей боли. Чтобы профилактика стала не подозрительной «химией», а нормой жизни. Это была война на другом фронте — фронте сознания. И она только начиналась.

Квартира Борисовых вечером пахла молоком, детским мылом и чем-то новым, едва уловимым. На кухне, на отдельном столике, стояла белая эмалированная коробка размером с небольшой чемодан, с решётчатой дверцей и двумя ручками-регуляторами на передней панели. На боковой стенке аккуратной краской было выведено: «Волна-1. Опытный образец № 3. Цех № 2, 'Старый завод».

Андрей, уже почти пятнадцатилетний, высокий, угловатый, с начинающимся пушком над губой, смотрел на коробку с благоговейным любопытством.

— Пап, а правда, что это ты придумал? — спросил он, не отрывая глаз от прибора.

Лев, разогревавший в «Волне-1» молоко для Софии, усмехнулся.

— Нет, сынок. Я… подсмотрел в одной умной книге. А сделали ребята на «Старом заводе». Крутов, Баженов, их команда.

— «Старый завод» — это который в бывших ремонтных мастерских, за третьим корпусом?

— Тот самый. Место, где работают те, кто любит возиться с железками, а не отчитываться. Кто хочет — пусть улучшает. Патентов нет. Всё — на благо страны.

Раздался мягкий звонок таймера. Лев открыл дверцу — изнутри пахнуло тёплым молоком. Он достал бутылочку, проверил температуру каплей на запястье — идеально. Никаких водяных бань, никаких вечных споров с Катей о том, не перегрел ли.

— И это… микроволны? — Андрей покрутил регулятор. — Как они работают?

— Примерно как солнце греет землю, только очень быстро, — объяснил Лев, наливая молоко в чашку. — Электромагнитные волны определённой частоты заставляют молекулы воды в продукте колебаться. Колебания — это и есть тепло. Греется не посуда, а сам продукт изнутри. Эффективнее почти в десять раз, чем плита.

— А это безопасно? Волны эти?

— Совершенно. Частота неионизирующая. Это как свет или радиоволна. Дверца с защитной сеткой — волны наружу не выходят. — Лев передал чашку Кате, которая кормила Софию. — В больнице уже тестируем для быстрого разогрева питательных смесей в ОРИТ. И для стерилизации некоторых инструментов. Но главное — быт. Экономия времени, энергии. В будущем, может, в каждой квартире будет.

Андрей кивнул, его ум, всегда тянувшийся к технике, уже строил какие-то свои планы. Рядом с «Волной-1» стоял тостер — простой, стальной, с таймером. И странного вида кофеварка с стеклянным баллоном и спиртовкой внизу — прототип будущей «гезиры».

Квартира постепенно обрастала этими странными артефактами «будущего в прошлом». Не серийными, а кустарными, собранными в нескольких экземплярах. Электрическая зубная щётка с вибрирующей головкой. Магнитофон на бобинах для записи лекций. Даже прообраз стиральной машины-полуавтомата стоял в ванной — громоздкий, но уже избавлявший Катю от часов ручной стирки пелёнок.

Это была «лабораторная утечка» — технологии, рождённые для медицины, находили бытовое применение. И Лев не препятствовал этому. Наоборот, поощрял. Пусть «Старый завод» становится кузницей не только медицинских, но и бытовых инноваций. Это тоже была профилактика — профилактика бытового убожества, которое выматывало силы, крало время, унижало достоинство.

Вечером того же дня они были у Сашки и Вари. В их новой, просторной квартире в одном из только что сданных домов «Здравницы» пахло пирогами и детским кремом. На столе, среди тарелок с закусками, стоял ручной миксер — ещё один продукт «Старого завода», с двумя венчиками и регулируемой скоростью.

Сашка, с гордостью демонстрируя агрегат, взбивал им сметану для торта.

— Смотри, Лёва, — говорил он, перекрикивая гул мотора. — Раньше Варя на взбивание для безе час тратила, а теперь — пять минут! Прогресс, блин! Руки не отваливаются!

Варя, укачивая на руках крошечного Алёшу — их сына, родившегося прошлой осенью, братика для пятнадцатилетней Наташи, — улыбалась:

— Да уж, теперь хоть гостей принимать не стыдно. Всё быстро, красиво. Только этот миксер жужжит, как танк.

— Это ничего, — отмахнулся Сашка, выключив прибор. — Следующую модель тише сделаем. С регулятором плавным. Крутов уже чертежи рисует.

Лев наблюдал за этой сценой, чувствуя странное, двойственное чувство. С одной стороны — тепло, уют, нормальная человеческая жизнь, которую они, наконец, заслужили. С другой — лёгкое головокружение от осознания того, как далеко они ушли. Они сидели в комфортабельной квартире, с центральным отоплением, горячей водой, электричеством, с приборами, которых не было даже в самых богатых домах Европы 1952 года. И всё это — не благодаря какой-то фантастической удаче, а благодаря их собственным руками созданной системе. «Ковчег» порождал вокруг себя новую среду обитания.

После ужина Сашка, уже заметно охмелевший, повёл Льва в свой кабинет — небольшую комнату, заваленную чертежами, моделями и деталями.

— Смотри, — он развернул на столе большой